Я беру жестянку чая, который подарил мне Салли, и открываю. Этот сорт всегда помогал справиться с тошнотой. Хотя утром со мной все в порядке, у меня сегодня важное заседание в суде, и я сделаю все, чтобы ничего не пошло не так. Последнее, чего мне не хватало бы, — это приступа тошноты посреди выступления.

Опускаю чайный пакетик в кружку с кипятком и осматриваю квартиру, пока жду, когда настоится. Через два дня мне придется покинуть этот мой маленький уголок.

«Маленький». Фыркаю. Пентхаус, который мы с Салли купили, когда нам исполнилось по тридцать, никак не назовешь маленьким.

В тот день, когда мы его осматривали, я ходила из комнаты в комнату с расширенными от удивления глазами, поражаясь, что мы можем себе это позволить. Но с деньгами от продажи квартиры, подаренной родителями на свадьбу, и бонусом, который Терри настоял выдать нам к пятилетию работы в его фирме, это не казалось таким уж невозможным. И это еще без учета собственных накоплений.

А когда в том году мы отмечали здесь дни рождения — вместе, потому что каким-то чудом родились в один и тот же чертов день, — казалось, будто мы наконец-то чего-то добились.

На мое двадцатидвухлетие Салли начал традицию. Каждый год он находил меня — в университете, на работе, дома — с капкейком и двумя свечами. А потом пел. Его голос был насыщенным и чарующим. Этот чертов баритон всегда заставлял мои колени подгибаться. Он никогда не пел на сцене во время караоке-вечеров. Делал гораздо лучше. Подтягивал мой стул ближе, обнимал и пел мне на ухо. Конечно, Салли знал каждое слово. У него была безумно хорошая память.

Оттого и больнее, когда спустя годы он начал забывать про свидания и годовщины.

Я делаю глоток чая и морщусь. Фу. Я и забыла, какой он на вкус отвратительный. Терпела его только потому, что он хорошо помогал во время первой беременности. Пока я давлю его в себя, на телефоне орет будильник, напоминая: если не выйду сейчас, опоздаю в суд.

Раздражает, что приходится ставить будильники, чтобы не забыть о таких простых вещах, как поход на работу, но мозг последнее время не слушается. Я ставлю их, чтобы держать себя в узде, потому что теперь, начав все с нуля в новой юридической фирме в сорок лет, мне снова приходится доказывать свою состоятельность.

Проверяю плиту, убеждаюсь, что выключена, хватаю сумочку с кухни и выхожу вниз с кружкой в руке.

До недавнего времени у меня не было машины. Обычно в Нью-Йорке это не имеет смысла. С парковкой полный кошмар, проще пользоваться такси, но теперь, когда мы с Салли, живущим в Джерси, делим опеку над Ти Джеем, выбора у меня нет.

Еще одна вещь, которую Салли не понимает.

Он фыркнул, когда я купила машину, будто трачу его деньги попусту. Его деньги — как будто я хочу жить за его счет. Господи, как бы я хотела выйти на работу после обычного декретного отпуска, но прошло два года, прежде чем я смогла вернуться в офис.

Ти Джей был ребенком с ужасными коликами. Он не позволял мне его положить, не спал. Я не могла проводить ночи без сна, а днем эффективно защищать клиентов. Первый год прошел как в тумане, а Салли вел себя так, будто я сидела дома и бездельничала.

Он приходил домой и удивлялся, почему не вымыта посуда, но никогда не слушал меня достаточно долго, чтобы я объяснила, что не успела даже поесть или помыться, не говоря уже о том, чтобы убрать за ним тарелки, оставленные в раковине с вечера.

Стирка? Я месяцами не носила ничего, на чем не было бы следов детской рвоты, но не дай бог я забуду отнести его костюмы в химчистку.

Мы прошли путь от абсолютной гармонии, когда казалось, что ничто не сможет нас разлучить, до двух чужих, живущих параллельными жизнями. И с каждым годом становилось только хуже. Когда я вернулась к работе, именно я всегда отпрашивалась ради нужд Ти Джея. Не говоря уже о том, что все домашние дела тоже легли на меня.

К тому времени, как я подала на развод, я ненавидела Салли настолько, что представляла, как убиваю его, по меньшей мере, раз в день.

Брак без «убийства» не написать. Так говорят? Должны бы.

Устраиваясь на водительском сиденье, я фыркаю от собственной шутки. А когда ловлю в зеркале заднего вида отражение своей улыбки и вздрагиваю. Я не видела такой улыбки у себя очень, очень давно.

Это не должно быть странным — видеть собственную улыбку. Именно поэтому мы и разводимся.

И именно так я не позволю себе снова влюбиться в Салли. Каждый раз, когда хорошее воспоминание всплывает в голове, я буду напоминать себе, почему подала на развод. Буду заставлять себя вспоминать любой день из последних шести лет. Должна, потому что жить с Салли — этой его новой версией, где он вдруг старается, — будет мешать помнить обо всем дерьме, через которое я прошла.

Он чертовски обаятелен, поэтому-то у меня сейчас и растет этот ребенок. Но я не могу забыть. Не могу стереть из памяти годы, когда я была всего лишь пунктом в его бесконечном списке дел.