Я работал, чтобы быть ее достойным. Она сносила мне крышу умом, красотой и тем, как она жадно живет.

Теперь, когда я ей больше не нужен, мир потерял краски.

Я без нее несчастен. Моя жизнь — пустота. Но возможно ли, что без меня она, наоборот, расцветает?

— Почему она счастлива? — требую я, и сердце, и так разбитое в крошку, снова ноет.

Мадам Э проплывает мимо, открывает багажник зеленого Мини Купера.

— Как я сказала твоему отцу и брату, я вижу только то, что вижу.

Я шмякаю сумки в багажник с куда большей силой, чем собирался, но извиняться не тянет. Слишком раздражен — только пячусь назад, сжимая кулаки.

— Хорошего вечера, Салливан. И не забудь улыбнуться, — она запрыгивает в машину с задором, которому семидесятигодовалой не положено.

Она с визгом уезжает, и я снова один. Провожу рукой по лицу. Пузырчатые танцы и улыбки. Похоже на сплошную чушь. Хотя, честно, и «инкубатор» звучал так же, пока не сбылось. Так что, пока еду в Манхэттен, вдалбливаю себе: я рад. Даже рад до пузырьков.

Добравшись до высотки недалеко от Рокфеллер-центра, съезжаю в подземный паркинг и стараюсь не думать о том, какой же он, черт возьми, шикарный — по сравнению с нашим офисным сараем в Джерси.

Ревновать — нелепо. Фирма отца Уилла — дерьмо. Сборище психов, дерущих с клиентов втридорога и выигрывающих меньше половины дел. «Мерфи и Мэхон», нью-йоркский офис, по-прежнему работает в шести кварталах отсюда, даже если мы с Брайаном и Кэлом временно засели в Джерси. Атмосфера, которую создал мой отец, на голову выше той, что в «конторе» Хиггинса. И через девять месяцев мы со Слоан вернемся туда вместе. Если я сумею убедить ее переехать ко мне сейчас.

И я сумею. Мы не можем потерять фирму. Так что я следую совету мадам Э. Натягиваю улыбку и поднимаюсь на вражеском лифте к своей жене. Пока над дверью лениво сменяются цифры, еще раз проверяю корзину. Там все любимые беременные штуки Слоан: масло для живота, травяные чаи Earth Mama от изжоги и тошноты, имбирные конфеты и фотография подушки для беременных, которую я уже купил и оставил у нее на кровати. Вдобавок запихнул коробку с «Анатомией страсти» — сериал, на который она залипала, когда носила Ти Джея.

Улыбаться становится легче, когда вспоминаю, как многие серии заканчивались тем, что Слоан оказывалась голой и выкрикивала мое имя. К радости примешивается тоска — чем больше думаю об этом. Чего бы я только ни отдал, чтобы вернуть те дни. Если бы можно было отмотать время и сказать тому молодому глупцу, как же ему повезло. Предупредить, чтобы не запорол все к черту.

Лифт звенит, и я выныриваю из меланхолии. Прямо сейчас только я могу починить свой брак. И единственный способ — убедить Слоан дать нам шанс.

Я проскальзываю мимо ресепшена с коротким приветствием. Репутация, которую я выстраивал годами, работает: никто и глазом не моргает. Хотя парень за столом у кабинета Слоан, похоже, не в восторге от моего появления. Ему лет двадцать пять, холеный вид — из тех, кто использует лето как глагол. Прямо вижу, как он рассказывает, что «летует» на Кейпе, а «зимует» в Аспене.

Его мгновенная ухмылка, как только он меня замечает, выбивает из колеи.

— А вот и будущий папаша.

— Муж, — огрызаюсь, забывая, что должен улыбаться.

— Хмм, — усмехается он. — Насчет этого не уверен. — Карие глаза скользят к корзине у меня в руках.

Я прижимаю ее ближе, будто ее надо защищать. Я потратил часы, разыскивая любимые вещи Слоан, потому что хочу, чтобы она знала: я помню. Я забочусь. Но не желаю, чтобы этот тип меня оценивал.

Он приподнимает бровь.

— А вот насчет будущего папаши — тут все ясно.

Стиснув челюсть, я поворачиваюсь к кабинету жены. Напряжение, с таким трудом утихшее, снова натягивает жилы, потому что там, облокотившись о стол Слоан, стоит Уилл, будь он неладен, Хиггинс. Они не прикасаются, руки у него крепко упираются в столешницу, но одно это вызывает у меня отторжение. Не удостоив холеного парня больше взглядом, я врываюсь в кабинет Слоан.

— Для моей жены, — роняю корзину перед ней, хотя взгляд намертво приклеен к мужику с жеманными зелеными глазками, который стоит слишком близко.

Он опускает глаза на корзину, брови чуть сходятся, пока он все рассматривает. Когда поднимает взгляд на меня, лицо становится задумчивым.

— Салли, — произносит он, отступая от стола.

— Уилл, — хмурюсь я, шагая ближе.

— Салли, — шипит Слоан. — Что ты здесь делаешь?

Мгновенно перевожу на нее внимание, и разочарование камнем падает в желудок. Раздражение в ее голосе не удивляет — после вчерашнего-то. Но все равно больно. Она моя жена, мать моего сына и моего будущего ребенка. Центр моей вселенной.

Тянет обойти стол и положить ладонь ей на живот.

С Ти Джеем я не чувствовал движений месяцами, но этот жест все равно соединял меня с ней и с малышом внутри.