Я вскочил, сжимая кулаки. Мне нужно было что-то разбить.

Сделав глубокий вдох, я расстегнул рубашку и повесил ее на спинку стула. Потом сбежал по лестнице в подвал, включил свет и вентилятор. Нужно было всего несколько минут.

Размяв плечи, я натянул перчатки. Обмотки наматывать не стал. В нашем городском офисе был тренажерный зал, где я занимался по утрам, но здесь — только подвал с паутиной и бетонными стенами. Пришлось привыкнуть. С таким объемом дел до спортзала все равно не доберешься.

Я колотил по мешку дважды в день всю неделю, но злость и тревога не уходили.

С того момента, как Джесс вошла в мой кабинет, что-то внутри меня будто треснуло. И теперь я не мог это склеить обратно.

Я поставил таймер на десять минут и начал. Удары, шаги, дыхание. С каждым движением — чуть больше ясности.

Будучи пацаном из Бруклина, я легко мог скатиться не туда, но вовремя нашел бокс. Он стал спасением — от злости, от улицы, от пустоты. Отец работал сутками, и я часто присматривал за Дилан. Между учебой и заботой о сестре времени не было, но старый зал стал для меня островком, где можно просто быть подростком.

С каждым ударом мыслей становилось меньше, а решимости — больше.

Этот Кеннет Мосли — законченный ублюдок. У него было все, и он это выкинул.

Меня это задевало до глубины души.

Отцовство — подарок.

Подарок, о котором я мечтал всю жизнь.

Я вырос с уверенностью, что когда-нибудь стану таким же отцом, как мой. А потом все время что-то мешало.

В юрфаке, потом в первые годы после выпуска я почти жил у Дилан, помогая ей растить Лиама после того, как его биологический отец сбежал. Я видел, как он потерял первый зуб. Учил его кататься на велосипеде. И эти моменты — одни из лучших в моей жизни.

Он был чудесным. И сестра тоже. Я ни о чем не жалею.

Но это было тяжело. Учеба, экзамены, начало карьеры — все высосало из меня силы.

Я любил свою работу и гордился всем, чего добился. Но теперь, перешагнув сорок, я начал понимать, что по пути потерял кое-что важное.

Мысли о Джесс и ее девочках не отпускали.

Я добьюсь для нее победы в суде. Но больше всего я хотел, чтобы она и дети расцвели. Чтобы у них было все, о чем они мечтали. И чтобы этот подонок видел, что потерял.

— Ло, — позвал я в рацию, которую Кэл настоял использовать, если нужна помощь.

Я быстро вымылся, снова надел рубашку и вернулся к работе. Но раздражение никуда не делось.

Через минуту в дверях появились Ло и Мерфи. Оба с серьезным видом — насколько это возможно, когда у мальчишки губы синие от ледяного слаша.

— Слаш сегодня? — спросил я.

Мерфи кивнул. Он был копией Кэла — те же темные волосы, те же голубые глаза. Но характер у них противоположный. Кэл — воплощение легкости. Жизнь для него сплошная игра. А Мерфи серьезнее любого семилетнего ребенка, какого я встречал. Хотя за последние девять месяцев, что он жил у Кэла, немного расслабился.

— Когда мы достроим «Темного Сокола»? — спросил он.

Одно из преимуществ нашего коммунального образа жизни — Мерфи и Ти Джей так же любили Lego, как и я. В детстве у нас на это денег не было, зато теперь я отрывался. Если был слишком вымотан, чтобы бегать или бить мешок, просто садился за теннисный стол и собирал набор.

— Скоро, — поморщился я. — Пока завален работой.

Он кивнул.

— Тогда мы с Ти Джеем успеем закончить раньше. И ты снова наденешь корону.

Я поморщился. Эта дурацкая тиара. В тот день, когда Джесс впервые зашла в мой кабинет, я как раз был в ней. Месяцами мы устраивали соревнования. Если мальчишки собирали набор быстрее, они придумывали мне наказание. На Рождество я носил оленьи рога. И, если честно, с радостью бы снова надел их — лишь бы вернуть тех двоих.

— Давайте так, — сказал я. — Если вы с Ти Джеем поможете закончить все начатые наборы по «Звездным войнам», я куплю «Перчатку Бесконечности» в выходные.

Глаза у него выпучились, но ребенок ни звука не издал. Для обычно отрешенного мальчишки это было настоящее проявление восторга. Не подавая вида, он развернулся и вылетел из моего кабинета с такой скоростью, что коврам с золотым ворсом явно не поздоровилось.

Ло покачала головой, наблюдая, как он уходит; губы у нее, слегка синеватые, дернулись. Когда же она повернулась обратно, лицо стало серьезным.

— Когда ты собирался нам сказать? — спросила она.

Я пожал плечом.

— Какой в том смысл? Салли уже всем рассказал. Мы были соседями по комнате на юрфаке, он с тех пор — мой лучший друг. Так что естественно, он знал о Джесс. Я не раз напивался с ним пивом по одному доллару и вверял ему слишком много деталей о той, которая ускользнула. И он напоминал мне об этом с тех пор.

— Но мне бы хотелось услышать это от тебя, — ответила она, и в голосе прозвучало искреннее разочарование.