— Заяви на нас права ещё решительнее.

Голос Джинджера становится ещё мягче, и это с его стороны просто жестоко.

— Скажи ещё раз.

— Я хочу вас всех, — повторяю я громче, и моё отражение улыбается, словно женщина, которая знает, что стала королевой чего-то, способного утолить её голод.

Не глядя, я просовываю руку в клатч и прижимаю большой палец к пункту «ОРГАЗМЫ». От последовавшей волны жара у меня даже кости на мгновение теряют связь с реальностью.

Ритм Синнамона медленно разрушает меня. Каждым толчком он приближает меня к пропасти, навстречу которой я несусь с распростёртыми объятиями и благодарностью женщины, которую как следует оттрахали.

Натмег ласкает мой клитор с нежностью, граничащей с безумием.

Мир перед глазами рассыпается на пиксели и помехи.

Клоув напевает что-то, прижимаясь губами к моей киске, словно музыкант, настраивающий любимый инструмент. Его язык влажный и бесстыдный, а звуки — воплощение безупречно выверенной непристойности.

Джинджер целует меня в висок и с таким благоговением произносит: «Хорошая девочка», что моя киска сжимается, а душа жалобно скулит.

Я кончаю так, словно моё тело пытается одновременно сказать «спасибо» на всех языках мира. Стремительно, влажно, содрогаясь всем телом и не отрывая взгляда от зеркала, пока рассыпаюсь на части.

Синнамон изливается внутри меня с яростным стоном, прорычав что-то на каком-то зверином наречии, где каждое слово означает «да». Я хочу навсегда вытатуировать этот звук в самых потаённых уголках памяти.

Натмег смеётся, уткнувшись мне в шею, словно мужчина, насытившийся пиршеством и сексом. Звучит так, будто он только что проглотил бурю и остался доволен её вкусом.

Клоув стонет, как и положено маленькому бесстыжему гремлину, размазывает блёстки по моему бедру и целует кожу с таким восторгом, что сразу понятно: он уже планирует продолжение.

Джинджер выдыхает так, словно вместе с моим оргазмом напряжение покинуло и его тело. Его дыхание затуманивает зеркало, пока он поглаживает меня по плечу.

Дом не разлетается на куски. Ванная остаётся целой и невредимой, священной и населённой призраками. Искусственные свечи мерцают так, словно только что стали свидетелями божественного группового траха и уже строчат об этом в общий чат. Игрушечные глазки на коробке презервативов таращатся на нас, словно шокированные викторианские привидения.

Трудно понять, осуждают они нас или аплодируют, но на всякий случай я им подмигиваю.

Забота после секса уже вошла у нас в привычку, став почти рефлексом.

Джинджер подаёт мне воду так, словно восстанавливает водный баланс богини.

Я пью как последняя грешница.

Натмег целует мои влажные от пота волосы и бормочет что-то о корице, сливках и вечной преданности.

Кажется, он делает мне предложение на языке кондитеров.

Клоув смачивает бумажные полотенца и бережно вытирает меня с торжественной точностью хирурга, которому поручили покрыть глазурью очень развратный кекс. Он хмурит брови, словно я состою из сахара и греха, а он обязан сохранить и то и другое.

Синнамон снова кладёт ладонь мне на горло, слегка надавливая и поглаживая большим пальцем. Целует ключицу там, где расцветает след от укуса, а затем облизывает моё ухо.

Я могла бы его убить. Я бы за него умерла.

Мы проводим ритуал воскрешения с помощью блёсток.

Клоув заново наносит сияющую пудру мне на скулы.

Натмег указательным пальцем наносит бальзам на мои губы, а затем облизывает палец дочиста. В его глазах смешались дерзость и нежность.

Синнамон поправляет мою шляпу, словно заново коронует меня, и целует костяшки моих пальцев, как рыцарь, недавно обнаруживший, что может нагнуть меня над полкой со специями.

Джинджер застёгивает рубашку, замирает, а потом снова расстёгивает верхнюю пуговицу, потому что прекрасно знает, какая именно часть моего мозга возбуждается при виде ключиц. Он ничего не говорит. Ему и не нужно.

Я чувствую, что меня по-настоящему видят.

Мы приоткрываем дверь. Внутрь врывается шум вечеринки, жаркий и по-человечески живой.

Джинджер выходит первым и делает пару шагов по коридору, одновременно исполняя роль щита и разведчика. Затем едва заметно кивает.

Мы следуем за ним.

Клоув переворачивает табличку стороной с надписью «ПРИЯТНЫХ КОШМАРОВ» и с театральным размахом кланяется коридору, словно фокусник, который только что довёл кого-то до оргазма в трёх разных позах.

На кухне я прихватываю мармеладного червячка.

Синнамон хватает зубами другой конец, словно мы снимаемся в порнопародии на «Леди и Бродягу», хотя ни один из нас не леди и не бродяга. Мы просто два ходячих бедствия.

Мармеладка разрывается между нашими ртами.

Я подумываю его укусить. А потом так и делаю.

Он довольно урчит мне в губы и кусает в ответ.