— Двор Тыквенных Пряностей, — продолжает он, — один из сезонных кланов. Мы отвечаем за осенние желания, устойчивость погоды, настроение урожая и домашний очаг. Когда смертная обращается с достаточно точным призывом, Двор отвечает квартетом. Соль, сладость, искра и опора. Синнамон — искра. Натмег — сладость. Клоув — озорство, а это своего рода соль. Ну а я — опора. — Он улыбается, не обнажая зубов. — Джинджер. Жар, который исцеляет. Буря, которая знает, когда пора разразиться.

Он говорит всё это так, словно ему стыдно произносить подобные вещи вслух, но при этом он слишком честен, чтобы поступить иначе. Его слова попадают прямо в середину моей груди, туда, где мой психотерапевт когда-то рисовал свои схемы.

— Значит, вы погодные мальчики с дополнительными привилегиями, — говорю я, потому что шутки помогают мне держаться, когда хочется сложиться пополам.

— Да. — Его взгляд смягчается. — И нет. Мы поддерживаем равновесие погоды, потому что это необходимо миру. А тебя мы питаем, потому что ты сама попросила утолить свой голод. — Он один раз сжимает мою руку. — Чем чаще ты выбираешь нас, тем сильнее мы становимся. Чем сильнее мы становимся, тем безопаснее тебе. Наша связь — не поводок. Это петля, которую ты затягиваешь каждым своим «да».

— А если я перестану вас выбирать? — Я уже знаю ответ. Но всё равно спрашиваю, потому что даже мои кости заслуживают услышать его вслух.

— Если ты отвергнешь связь, — отвечает он, — узы ослабнут. Наша сила постепенно рассеется, пока не станет частью окружающей магии. А ты превратишься в желанную добычу для соперничающих Дворов, потому что такая точность, как у тебя, встречается редко. Кто-нибудь обязательно попытается присвоить тебя, не спрашивая согласия и не предлагая никаких квадратиков.

Его челюсти сжимаются. В этом движении таится тихая жестокость, не имеющая ко мне никакого отношения, зато явно связанная с прошлым.

— Они назовут это романтикой. А на деле это будет вывоз трофея.

— Вывоз? — повторяю я.

— Когда нечто забирают из родного дома, чтобы доставить удовольствие коллекционеру. Мы никого не вывозим. Мы ухаживаем. Либо ты находишься в центре всего, — произносит он тихим, смертельно опасным голосом, — либо мы просто чудовища, играющие в счастливую семью. — Он сжимает моё бедро.

Моя грудная клетка расширяется, словно пытается перерасти собственный страх. Комната покачивается перед глазами. Но на этот раз не от паники, а от невыносимой тяжести осознания, что меня могут желать настолько сильно и при этом совершенно не стыдиться своих чувств.

Я прекрасно знаю, каково это — быть вывезенной в качестве трофея. Парни с нежными руками, которым нравилось, когда я молчала. Руководители, обожавшие мои тексты, но просившие меня вести себя потише на совещаниях. Друзья, которым я нравилась только в роли ходячей шутки.

Раньше я старалась стать как можно незаметнее, лишь бы пережить их ненасытные аппетиты. Но сейчас всё иначе. Сейчас меня приглашают стать такой же огромной, как сама погода.

Страх вспоминает о своих обязанностях. Подступает к горлу, заговорив голосом из прошлого и прихватив с собой список всех моих ошибок. Я слышу древнюю, до боли знакомую мантру: мужчины, которые обещают «никогда», на самом деле подразумевают «при первой же возможности».

— Декаф, — произношу я достаточно отчётливо, чтобы паника услышала, как я называю её по имени, и послушно уселась на место.

Он переворачивается на спину и протягивает мне вторую руку.

Я беру обе его ладони и медленно дышу вместе с ним, пока комната не перестаёт крениться, грозя сбросить меня в пропасть.

Целую минуту он молчит. Это осознанный выбор. Своим молчанием он показывает мне, что право произнести следующую фразу принадлежит только мне.

Я смотрю на наши руки. Его ладони тёплые. Мои постепенно перестают дрожать. Мне нравится, что его не пугает моя дрожь. Нравится, что он не пытается меня починить, лишь бы доказать собственную полезность.

— Я скажу честно, — начинаю я. — Я боюсь, что буду отдавать себя, пока от меня не останется одна обёртка, — шепчу я. — Что буду кормить всех вокруг, пока не превращусь в груду костей, научившихся изображать сытость.

— Мы будем кормить тебя, — отвечает он, и его голос надламывается посреди фразы, словно правда успела ушибить его, пока вырывалась наружу. Он подносит мою руку к губам и покрывает поцелуями, словно обещая изучить мой голод до самых корней. — Твоё удовольствие — не долг. Это сила. Мы защищаем тебя благодаря тому, что ты отдаёшь добровольно. Ты не кладовая с припасами. Ты — сама погода. А мы — инструменты. Пользуйся нами. Или не пользуйся. Мы в любом случае преклоним перед тобой колени.

Паника ускользает, словно холодный воздух через щель в окне, а за грудиной разливается тепло. Не похоть. Нечто гораздо более древнее. Та часть меня, которая отчаянно хочет, чтобы кто-нибудь заметил, как сильно я стараюсь.