От него исходит жар, неприятности и запах жжёного сахара. Игрушечный топор с грохотом падает на кафель. Одним движением Синнамон сбрасывает подтяжки. Его губы находят мою шею и выбирают на ней местечко. Пока ещё не оставляют следа, но уже заявляют свои права.

Натмег пристраивается рядом со мной и прислоняется к раковине, словно грешник, вышедший на перекур. Он приподнимает край простыни, обнажая слишком много кожи и одновременно ровно столько, сколько нужно.

Клоув опускается на пол, весь сверкающий блёстками и соблазном. Его плащ растекается вокруг, словно он собирается совершить нечто противозаконное с моей душой. Его взгляд останавливается на моих колготках, и, клянусь, я вижу, как он пытается договориться с законами физики.

Джинджер занимает пост у двери, не сводя глаз с ручки. Его внимание становится стеной, на которую я могу опереться.

— Голос для приличного общества, — произносит Клоув нежно и непристойно. — Весь дом прислушивается, так что давай дадим ему повод постонать.

— Тогда действуй эффективно, — отвечаю я, и Синнамон смеётся так, словно кто-то высек искру из кремня.

Ладонь Синнамона скользит вверх по моему телу и ложится на горло. Он наблюдает за моими глазами в зеркале. Ждёт кивка так, словно это лучший наркотик на свете.

Я киваю.

Он надавливает достаточно сильно, чтобы завладеть моим дыханием. Целует меня в челюсть и велит раскрыться. И я подчиняюсь, размыкая и губы, и ноги.

Он медленно вводит палец мне в рот, проверяя границы дозволенного.

Я прикусываю его ровно настолько, чтобы он резко втянул воздух сквозь зубы.

Его член упирается мне в задницу — твёрдое обещание без малейшего намёка на извинения. Он заменяет палец коричной палочкой, заявляя на меня права при помощи вкуса и ощущений на языке.

Пальцы Натмега проскальзывают под подол моего платья с уверенностью мужчины, который прекрасно понимает, насколько близок к божественной каре. Он осторожно стягивает мои колготки до середины бёдер, не порвав их, потому что это хорошая пара и он уважает мой бюджет.

И эта забота возбуждает меня гораздо сильнее, чем следовало бы.

Одну руку он оставляет на моём бедре, тёплую и направляющую. Вторая скользит между ног. Сначала медленные поглаживания, осторожные прикосновения к разгорячённой плоти, словно он заново обретает веру. Моё отражение заливается румянцем. Губы крепче сжимаются вокруг коричной палочки.

Я наблюдаю за ними в зеркале, и выражение моих собственных глаз непристойное и до невозможности живое.

— Цвет? — спрашивает Джинджер голосом, похожим на туго натянутый бархат.

— Зелёный, — шепчу я сквозь сжатые вокруг корицы губы, уже совершенно потеряв голову и готовая ко всему. Ну же, возьми меня.

Клоув подцепляет пальцами мои трусики и стягивает их вниз, к колготкам.

Воздух касается обнажённой кожи, словно сплетня: острый, холодный и бесцеремонно любопытный.

Он мягко разводит мои колени, сияя так, словно его пригласили за самый почётный стол на пиру. Целует внутреннюю сторону колена и прижимается лицом к моей киске. Блёстки щекочут кожу, и я уже знаю, что потом, в душе, мне это ещё аукнется.

Я люблю его всем сердцем и одновременно хочу придушить бархатной лентой. Просто у нас такой язык любви: оральная одержимость и убийство.

Синнамон впивается зубами в мою ключицу, оставляя подпись из синяков. Завтра я буду обводить её пальцами перед зеркалом и стараться не краснеть, словно девчонка, прекрасно знающая, на что согласилась в ванной чужого дома.

Он проводит языком по укусу, словно вырос в церкви, где покаяние совершалось ртом, а прощение сопровождалось стонами.

— Моя. И украшать тебя буду я, — произносит он.

Натмег меняет положение, слегка прижимая меня своим телом к стойке. За моей спиной — грудь Синнамона, передо мной — зеркало и расслабленный греческий бог. Натмег вводит в меня два пальца, и я начинаю распадаться на части с постыдным энтузиазмом.

Раковина сочувственно скрипит.

Он задаёт неторопливый, терпеливый ритм. Меняет угол.

Мои колени пытаются вывесить белый флаг, но безуспешно.

Он целует меня в уголок рта, рядом с коричной палочкой, словно мы старая супружеская пара, которая пришла на вечеринку и притворяется приличной.

Клоув ласкает меня ртом, словно человек, впервые пробующий дождь на вкус. Он одновременно восторженный и точный, жадный и внимательный — воплощение всех тех противоположностей, которые, как я раньше и не подозревала, могли уживаться в одном человеке. Раньше парни понимали меня лишь наполовину и считали, что этого достаточно. Клоув стонет, не отрываясь от меня, и вибрация отзывается именно там, где нужно.

Зеркало запотевает всё сильнее.

— Красавица, — произносит Синнамон. Он наблюдает, как я разглядываю себя, и темнота в его глазах напоминает поклонение, готовое пустить в ход зубы. Его большой палец скользит по моей нижней губе, проникает в рот рядом с коричной палочкой, и я прикусываю его. Он выдыхает «да» мне в волосы, словно человек, благодарящий божество.

Дверная ручка один раз дёргается.