— Да, — отвечаю я, касаясь его губ своими.

Он вкладывает мне между губ палочку корицы. Одновременно и кляп, и то, что можно прикусить зубами.

— Я хочу, чтобы ты кончила нам в рот, — говорит Синнамон. — Хочу, чтобы ты отдала нам всё до последней капли. Держите её раскрытой.

Джинджер и Синнамон разводят мои ноги ещё шире.

Натмег крепко удерживает мои бёдра.

Клоув стонет и сосёт так, словно пытается довести меня до оргазма одним лишь благоговейным поклонением.

Натмег попадает точно в ту точку, от прикосновения к которой всё вокруг начинает растворяться в свете.

Клоув тихонько смеётся, празднуя победу, и продолжает сосать — медленно, глубоко, а затем позволяет мне самой тянуться за этим наслаждением.

Джинджер говорит, что я могу спокойно отпустить себя, что он не даст мне упасть. И я ему верю. Настоящее чудо и одновременно трагедия для каждого мужчины, который пытался убедить меня в этом раньше.

Я кончаю с открытыми глазами, потому что хочу видеть, как Синнамон смотрит на меня, когда я наконец теряю контроль.

Он похож на голодное существо, которое наконец накормили и которое научилось хорошим манерам, потому что полюбило руки, дарящие ему пищу.

А тыквенное поле продолжает оставаться обычным тыквенным полем. Где-то ребёнок плачет, требуя зелёный фруктовый лёд. Из чьего-то телефона доносится песня Taylor Swift, и две девочки-подростка подпевают. За брезентовой ширмой моё тело усваивает, что сено вполне годится вместо постели, если тот, с кем ты на нём лежишь, относится к тебе с уважением.

Забота после близости уже превратилась в привычный ритуал.

Джинджер подтягивает мои легинсы и снова повязывает шарф вокруг шеи. Убирает прядь волос мне за ухо и целует в лоб.

Натмег кормит меня пончиковыми шариками, обмакивая их в маленький стаканчик с коричным сахаром, и изо всех сил старается не застонать, когда я облизываю его пальцы.

Клоув вытирает меня тёплыми влажными салфетками, которые, по его словам, он совершенно точно не достал из какого-то карманного измерения. Затем с театральным вздохом целует моё колено и кланяется, словно я только что сыграла главную роль в его любимом спектакле.

Синнамон наливает воду из термоса в бумажный стаканчик и придерживает его, когда у меня дрожит рука.

Брезент хлопает на ветру. Лёгкий ветерок приносит запах дизельного выхлопа от тракторных повозок и сладкой карамельной кукурузы.

Мы просто дышим.

На чеке появляется новая строчка, учтивая, словно аплодисменты.

После этого мы действительно принимаемся вырезать рожицы на тыквах, потому что было бы невежливо уйти, так и не занявшись этим.

Клоув изображает на одном из тыквенных фонарей мои губы — преувеличенно пухлые и непристойные. Я шлёпаю его шарфом, но это лишь сильнее его подзадоривает.

Натмег вырезает сонную улыбку и два полуприкрытых глаза. Говорит, что это он сам, и я мгновенно ему верю.

Джинджер делает классические треугольные глаза и мягко очерченный рот. И каким-то образом эта рожица оказывается самой сексуальной за весь день, потому что её вырезал он.

Синнамон вырезает широкую ухмылку с множеством маленьких острых зубов и подносит зажжённый фонарь к моему лицу, словно хочет сфотографировать нас — двух любителей одинаковых неприятностей.

— Фотографируемся! — объявляет Клоув, уже держа мой телефон.

Он делает снимок, на котором я стою между ними: щёки розовые от прохладного воздуха и грехов, угги в пыли, шарф немного сбился набок, а в руках тыква.

Я выгляжу как женщина, которая знает, что позже её будут боготворить. Как ходячая проблема и одновременно её решение. Я устанавливаю фотографию на экран блокировки и категорически отказываюсь чувствовать себя из-за этого дурочкой.

Мы встаём в очередь на прогулку в повозке с сеном, потому что я сказала, что хочу прокатиться. Джинджер пристраивается с одной стороны, Синнамон — с другой, Натмег согревает мне спину своим теплом, а Клоув шепчет на ухо о кукурузном лабиринте и противозаконных вещах, которыми можно заниматься там, где стебли вырастают достаточно высокими.

Повозка дёргается, и я невольно прижимаюсь сразу ко всем четверым. Мягкое столкновение, из-за которого никто из них не заставляет меня чувствовать себя неловко. Солнце опускается над полем, разливая густой, словно сироп, золотистый свет, а гирлянды вдоль амбара начинают подмигивать огоньками, будто звёзды, купившие билеты на наше представление.

Пугало возле дверей амбара наблюдает за нами широко распахнутыми глазами-пуговицами, в которых каким-то образом читается всезнающее выражение. Это Клоув постарался. Пугало никому ничего не расскажет, но при этом непременно выдаст нас каждому, кто умеет читать на языке самодовольства.

Я прячу лицо в шарф и смеюсь до тех пор, пока напряжение в груди окончательно не отпускает.

По дороге к выходу мы проходим мимо фермерского магазинчика.