Воздух становится прохладнее. Дым-машина хрипит так, словно только что закончила смену в секс-подземелье.

Внутри кто-то обнаруживает коробку презервативов с игрушечными глазками и разражается хохотом. Почему-то это кажется благословением.

Я зажимаю клатч под мышкой, поправляю лавровый венок и увожу своих мальчиков обратно на вечеринку, словно женщина, которая сама решает, какая будет погода.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

После вечеринки, на которой игрушечные глазки приклеивали даже к презервативам, я вообще-то не должна чувствовать такую нежность. Дом погружается в ту особенную тишину, которая наступает, когда из него наконец уходит слишком много народу. К следу от укуса на моей ключице прилипли блёстки. Мой шарф лежит на спинке стула, самодовольный и изрядно поживший.

Я стягиваю колготки, смываю помаду, а затем останавливаюсь в дверях спальни и прислушиваюсь.

Джинджер развалился поверх моего одеяла, словно само искушение, пытающееся выдать себя за образец хороших манер. Его рубашка расстёгнута ровно настолько, чтобы мои соски восприняли это как личное приглашение. Он не открывает глаз, пока я не переступаю порог. Но стоит мне войти, как его взгляд становится острым и понимающим, словно он только и ждал сигнала к действию. Когда я подхожу ближе, мышцы на одном из его бёдер напрягаются.

Мой рот забывает, для чего предназначен.

Он всегда прислушивается, и от этой мысли мне вроде бы должно становиться не по себе. Вместо этого я чувствую себя настолько безоговорочно, до глупости защищённой, что хочется разозлиться на всё своё прошлое.

— Ты сказала, что хочешь поговорить, — произносит он. В его голосе слышится осторожность, рождённая опытом, а не страхом. — Я буду говорить. А ты в любой момент можешь попросить меня остановиться.

Я откидываю одеяло и забираюсь в постель рядом с ним.

Кровать уютно обнимает нас.

Мой чек теплеет. На нём появляются новые квадратики.

Он замечает мой взгляд и улыбается той особенной улыбкой мужчины, который знает, что ему поклоняются, но всё равно хочет заслужить это поклонение.

— Выбирай то, что поможет тебе почувствовать собственную силу, — говорит он.

Я придвигаюсь ближе под одеялом, и его ладонь находит изгиб моей талии.

Его большой палец лениво выводит круги чуть ниже края моей футболки. Обнажённая кожа, горячее дыхание, священный грех. Ничего непристойного не происходит. И одновременно происходит всё самое непристойное.

Я касаюсь пунктов «ПОСТЕЛЬ» и «ДЕРЖАТЬСЯ ЗА РУКИ», потому что хочу, чтобы меня обнимали, но при этом мои губы оставались свободными. Чтобы признаваться, умолять, пробовать на вкус. Во что бы это ни превратилось, я хочу оставаться в полном сознании, быть искренней и влажной от желания.

Он поворачивается на бок, скользя ладонью по моему животу.

— Всё ещё выбираешь? — спрашивает он, касаясь губами моей скулы. — Даже сейчас?

Я киваю, затаив дыхание.

Его ладонь слегка сжимается, словно он запоминает, как ощущается моё «да».

Я отмечаю пункты «ПОКЛОНЕНИЕ КРЫЛЬЯМ» и «ПОХВАЛА», потому что хочу хоть раз увидеть, как он сам тает от удовольствия. Квадратик «ОРГАЗМЫ» остаётся пустым и терпеливо ждёт.

— Расскажи мне, — прошу я. Я не хочу бояться, поэтому произношу это прежде, чем страх успеет подняться наверх и затеять перестановку мебели.

Он поворачивается ко мне лицом, и его взгляд кажется чем-то, за что ему приходится платить. Не потому, что это трудно, а потому, что всё по-настоящему.

Никто ещё не смотрел на меня так, словно собирался остаться рядом, даже когда придётся разбираться с последствиями.

Он открывает рот, замолкает, а затем начинает говорить с осторожностью человека, босиком ступающего на священную землю. Словно я могу в любой момент сбежать, расплакаться или поцеловать его так крепко, что он не успеет договорить.

— Латте был не шуткой, — произносит он. — Он был инструментом. Сигил на молочной пенке служил указателем к контракту, условия которого ты уже наполовину выполнила. Ты обратилась с просьбой, и она была предельно точной. Такая точность встречается редко.

Пока он говорит, костяшки его пальцев скользят по внутренней стороне моего бедра, помогая мне оставаться в настоящем, в то время как его голос переписывает всю грёбаную картину мироздания.

— Обычно люди хотят внимания, но не желают иметь дело с последствиями. Ты хотела настоящего жара, а не представления. Ты попросила, чтобы твой сезон что-то значил.

Я прижимаю ладонь к его груди, прямо над сердцем.

Он накрывает её своей большой, тёплой рукой, затем наклоняется, целует мою шею, не пуская в ход зубы, и выдыхает в ложбинку у основания горла что-то похожее на «спасибо».

Он внимательно следит, не вздрогну ли я.

Но я не вздрагиваю. Переплетаю наши пальцы, и он сжимает мою руку так, словно всю жизнь ждал, когда кто-нибудь поймёт, как именно нужно держать его за руку, и осознанно ответит на его прикосновение.