— Я буду слушать, — обещает он, и какая-то самая глупая часть моей души исцеляется на целый сантиметр от одной этой фразы.

— Джинджер, — произношу я, потому что имена — это двери.

— Да, — отзывается он. — Скажи, что ты хочешь от меня услышать.

— Скажи, что меня не слишком много, — прошу я и тут же хочу прикусить собственный язык, потому что ненавижу просить это старое, до боли знакомое лекарство.

Он даже не вздрагивает.

— Тебя не слишком много, — говорит он. — Ты ровно такая, чтобы заполнить собой всю эту комнату, и я благодарен за возможность лежать в комнате, где хватает места и для меня.

Я чувствую, как что-то внутри надрывается и одновременно начинает заживать.

Он целует моё горло там, где осталась метка Синнамона, и не делает вид, будто её не существует. Его губы словно шепчут укусу «спасибо», будто любящие меня мужчины — хор, а он с удовольствием поёт свою партию в унисон с остальными.

Перед каждым новым прикосновением он спрашивает разрешения.

— Здесь? — Поцелуй в ложбинку между ключицами.

— Здесь? — Поцелуй вдоль округлости груди, а следом прикосновение языка.

— Здесь? — Поцелуй в ладонь, к самому её основанию, где живут следы моего труда.

— Здесь? — Поцелуй на внутренней стороне запястья, где всегда наготове «декаф», если вдруг понадобится срочно остановиться.

Я киваю, когда мне достаточно самого вопроса, и произношу «да», когда мне необходимо услышать, как я сама пользуюсь этим словом, словно инструментом. Я тянусь к нему, и он становится таким нежным, что мужчина послабее наверняка бы смутился.

Место, где крыло соединяется с телом, оказывается чувствительным. Он позволяет мне самой это обнаружить, медленно покрывая поцелуями линию соединения.

— Скажи, что ты хочешь от меня услышать, — снова просит он. На мгновение его голос становится тоньше, надломленным так, что это звучит куда прекраснее любой безупречной чистоты.

— Скажи, что я твоя, — прошу я, потому что я не трусиха и к тому же чертовски устала притворяться, будто не хочу кому-то принадлежать, когда ошейник так идеально соответствует моим представлениям о собственной шее.

— Ты моя, — произносит он и тут же торопливо добавляет: — А мы твои.

Я смеюсь и накрываю его губы своими, не позволяя ему спасать меня от моих собственных желаний.

— Произнеси их имена.

— Синнамон, — выдыхает он это имя, словно предвещая перемену погоды. — Натмег. — Его голос становится густым, как мёд. — Клоув. — Он улыбается прямо в поцелуй. — И я.

— И ты, — повторяю я, и он целует меня так, словно это ему только что разрешили наконец утолить свой голод.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Сначала он целует меня медленно и глубоко, сдерживая себя, и мы делим одно дыхание на двоих. Затем его губы приоткрываются, и поцелуй наполняется жаром, прикосновениями зубов, настойчивостью и желанием. Он становится настолько страстным, что мои бёдра невольно вздрагивают.

Одной ладонью он обхватывает мою челюсть. Другая скользит вдоль бока и сжимает бедро, словно он пытается удержаться за меня, чтобы окончательно не впасть в грех.

Поздно. Этот корабль уже отплыл. Этот корабль вспыхнул посреди океана. Этот корабль стонет и утаскивает меня за собой, когда я сажусь на Джинджера верхом.

— Какая же ты хорошая, — шепчет он мне прямо в губы. — Ты ведь даже не представляешь, что со мной делаешь, правда?

— Покажи мне, — прошу я, жадная до чувства безопасности, до осознания того, насколько сильно меня желают.

Я раздеваю его, потому что хочу, чтобы он был обнажённым, когда станет меня хвалить. Хочу услышать, как звучит его голос, когда поводок наконец оборвётся.

Его крылья рефлекторно расправляются. Одно задевает лампу и опрокидывает её набок, заставляя тени бешено метаться по стенам.

Я чувствую дуновение ветра, шелест перьев, жар, исходящий от его тела и буквально кипящий воздух между нами.

Когда мои ладони скользят вдоль изгиба одного из крыльев, его дыхание прерывается.

— Блядь, ты меня погубишь, — выдыхает он, прижимаясь лбом к моему. — Если будешь так их трогать, я долго не продержусь.

— Тогда и не надо, — шепчу я. — Я хочу почувствовать, что с тобой делаю.

Он издаёт низкий, беспомощный стон. Срывает с меня футболку, а затем переворачивает на спину.

— Я хочу смотреть, как ты теряешь контроль, — произносит он, прижимаясь губами к моему горлу и слегка задевая кожу зубами. — Хочу, чтобы ты дрожала от желания, отчаянно нуждалась во мне и гордилась этим. Хочу видеть, как ты получаешь всё, чего желаешь, и всё равно просишь ещё, потому что знаешь: я тебе это дам. Потому что знаешь, что я, блядь, буду поклоняться тебе, пока мы оба не сгорим дотла.

Он прижимается ко мне бёдрами, ещё даже не войдя внутрь. Между моими ногами пока лишь его бедро и тяжесть члена — горячего, твёрдого, настойчивого.

Одно крыло накрывает нас обоих. Другое обвивается вокруг моей поясницы, удерживая на месте.