Когда моё тело наконец перестаёт пытаться вознестись к небесам, словно пар, всё замедляется само собой, и мне даже не приходится произносить «пенка». Пальцы выскальзывают из меня, но остаются на коже, тёплые и преданные. Клоув отрывается от моей киски, а затем целует внутреннюю сторону бедра, словно благодарит его за сотрудничество.

Холодильник одобрительно гудит. Пламя свечи снова становится скромным и благопристойным.

— Ты в порядке? — спрашивает Джинджер.

— Я в полном восторге, — отвечаю я. — Мне хорошо. Даже лучше, чем хорошо.

Миксер, предатель этакий, снова включается, и все четыре головы поворачиваются в его сторону.

Миксер переключается на максимальную скорость. Чаша начинает дребезжать.

Клоув хихикает, а затем хлопает ладонью по рту, словно это он во всём виноват.

Джинджер смотрит на меня с той мягкой терпеливостью, от которой мне хочется стать существом получше.

— Скажи правду, — просит он.

— Я совершенно вымотана, счастлива и хочу воды, — признаюсь я.

Миксер сбавляет обороты до минимума, словно сама вселенная ценит честность.

Забота после секса не обсуждается. Они относятся к ней как к ритуалу, который с гордостью соблюдают.

Джинджер приносит чай. С мёдом и имбирём, разумеется. И держит чашку у моих губ, пока мои руки снова не начинают проявлять желание что-нибудь держать.

Синнамон стирает муку с моих коленей кухонным полотенцем, а затем целует их с обратной стороны, словно я священный алтарь.

Натмег устраивает меня у себя на груди, а потом кормит кусочками пирога, чтобы восполнить запас сахара. Потому что он тот ещё засранец и, что самое обидное, совершенно прав.

Клоув забирается на столешницу рядом со мной и с театральным вздохом укладывает голову мне на колени, за что получает неторопливое почёсывание блестящих волос. Он мурлычет. Я и понятия не имела, что трикстеры умеют мурлыкать. Теперь знаю.

Мы нелепые, липкие и до неприличия довольные собой. Кухня выглядит так, словно пекарня вышла замуж за оргию и забыла пригласить на свадьбу стыд. Свеча теперь горит ровно, а её аромат мягко окутывает нас, словно выражая одобрение.

На чеке появляются новые строчки, от которых я одновременно закатываю глаза и смеюсь.

— Чикаго теперь будет выпендриваться идеальной погодой для свитеров? — спрашиваю я, уткнувшись в грудь Натмега.

— Чикаго ждут три дня такого освещения, от которого поэты становятся невыносимыми, — отвечает Синнамон с нежностью человека, который любит этот город и в самые скверные, и в самые прекрасные его дни.

Клоув переворачивается на спину, по-прежнему устроив голову у меня на коленях, и смотрит в потолок.

— Я тут раньше приклеил глазки на датчик дыма, — объявляет он так, словно это должно чем-то помочь. — Чтобы мы все чувствовали, что за нами присматривают.

Миксер снова включается.

Клоув морщится.

— Ладно. Я приклеил их рядом с датчиком дыма.

Джинджер фыркает, что даже лучше смеха, потому что большую часть времени он совершенно не считает себя забавным.

— Мы это исправим.

— Оставьте, — говорю я. Глажу Клоува по волосам, и он так быстро тает от ласки, что у меня болезненно сжимается сердце. — Мне нравится, когда за мной наблюдают. Если, конечно, по правильным причинам.

Синнамон склоняет голову, одновременно опасный и нежный.

— Мы наблюдаем за тобой, потому что ты, блядь, целое событие, — произносит он с таким благоговением, что это уже почти неприлично.

Я делаю ещё несколько глотков чая, потому что мне велели, и, оказывается, подчиняться чужим указаниям очень даже приятно, когда за ними стоит забота.

Натмег медленно и лениво целует меня в макушку, словно мы животные, которые в прошлой жизни принимали правильные решения и в награду получили кухню.

Джинджер описывает круги пальцами на напряжённом участке чуть выше моего бедра и шепчет что-то совершенно бесполезное, кроме одного: «Останься, останься, останься».

Клоув дремлет и пускает слюни мне на бедро, словно я подушка, которая, он уверен, никуда не исчезнет.

В конце концов мир вспоминает, что время вообще-то существует. Мы слезаем со столешницы по очереди, потому что после секса никто из нас не доверяет гравитации. Уборку мы превращаем в коллективное священнодействие.

Миксер отключают от розетки и отчитывают. Баллончик со взбитыми сливками возвращают на дверцу холодильника и сообщают, что его любят. Это полное безумие, но оно работает. Мы вытираем муку, складываем посуду в раковину и выбрасываем чайные пакетики.

Свеча в последний раз вспыхивает — благопристойно и самодовольно, — а затем её пламя замирает. Чек остывает.

Я засовываю его между страницами своей служебной записки об «Оргазме ведьмы» и делаю вид, будто я совершенно нормальный человек, вполне способный после всего произошедшего спокойно разбирать рабочую почту.

Но это не так. Я одурманена сладостью, совершенно удовлетворена и чувствую ту приятную усталость, от которой ничего не болит.