На Джинджере тёмное пальто и один из моих шарфов, который на нём смотрится лучше, чем когда-либо смотрелся на мне. В руках он уже держит два бумажных стаканчика горячего сидра. С лёгким поклоном протягивает мне один, искренне, словно преподнося благословение.

— Восполняй жидкость, — говорит он.

— С помощью сока, — уточняю я, но всё-таки беру стаканчик. Горячая сладость разливается по телу, возвращая на место что-то, успевшее разболтаться во время поездки.

Мы неспешно углубляемся в тыквенное поле.

Клоув приклеивает глазки тыквам, которые ничем подобного не заслужили.

Дети хихикают и пытаются отыскать их все.

Натмег таскает самые огромные тыквы с таким видом, словно разминается перед сексуальной сценой, а не занимается переноской овощей.

Синнамон то и дело поднимает тыквы с длинными плодоножками и поглядывает на меня так, будто эти плодоножки рассказывают ему непристойные анекдоты о моём рте.

Джинджер без лишних церемоний расплачивается за всё, а затем опускает сдачу в банку для пожертвований на содержание коз и легонько похлопывает её, словно уважает их профсоюз.

— Выбери две, — говорит Синнамон. — Одну для вырезания узоров. Вторую для практического применения.

— Какого ещё применения? — подозрительно спрашиваю я, уже чувствуя предательскую влагу между ног.

Он ухмыляется.

— Увидишь.

Поле сужается до прохода между тюками сена, сложенными высотой по грудь. Небольшой укромный уголок для тех, кто хочет сфотографироваться без чужих малышей, корчащих рожицы на заднем плане.

Клоув набрасывает оранжевый брезент на один из участков, словно фокусник, готовящий сцену для трюка. Аккуратно закрепляет края.

Брезент колышется и опускается, словно занавес. Шум тыквенного поля приглушается до вполне терпимого уровня.

Моё дыхание из судорожного становится глубоким и ровным.

Чек тихонько гудит. Термочернилами на нём сами собой выводятся новые квадратики.

Натмег прижимается плечом к моей спине, тёплый и надёжный. Склоняется губами к моему уху, и его уютное мурлыканье одним-единственным словом уничтожает всякий намёк на приличие.

— Отмечай, что хочешь, детка. А мы позаботимся, чтобы ты была в безопасности.

— Риск быть замеченными означает, что ширма останется на месте, — объясняет Джинджер. Он касается края брезента, и тот тихонько шелестит. — А я буду стоять на страже. Никто, кто не давал согласия, не увидит того, что ты не хочешь показывать.

Синнамон открывает один из наборов для вырезания узоров на тыквах и показывает мне инструменты. Никаких ножей, только маленькие пилки с оранжевыми ручками и скребки. Безобидные детские приспособления, от которых у меня всё равно учащается пульс из-за того, как он их держит. Он переворачивает один из инструментов, и его плоская обратная сторона поблёскивает на свету.

— Будем использовать тупую сторону, — говорит он, глядя мне в глаза. — Никаких повреждений кожи. Никаких следов, которые нельзя стереть поцелуями. Цвет?

— Зелёный, — отвечаю я, и мой голос против воли звучит до неприличия искренне. — Хочу, чтобы вы меня раззадорили. Хочу, чтобы вы писали на моём теле. Хочу кончить тогда, когда сама скажу, и ни секундой раньше.

Он благоговейно кивает.

— Да.

Я прижимаю большой палец к пунктам «РИСК БЫТЬ ЗАМЕЧЕННЫМИ» и «НА КОЛЕНЯХ В СЕНЕ», потому что сегодня я именно такая девочка. Отмечаю «ИГРЫ С НОЖОМ (ТУПОЕ ЛЕЗВИЕ, БЕЗ КРОВИ)» и «МЕТКИ НА КОЖЕ (КОСМЕТИЧЕСКИЕ)», потому что я ещё и такая девочка. А вот пункт «ОРГАЗМЫ» оставляю пустым, потому что мне нравится открыто распоряжаться собственной властью.

Натмег приносит большую, гладкую, округлую тыкву и устанавливает её на тюк сена на подходящей высоте. Смотрит на неё, потом на меня, потом снова на тыкву, словно благодарен за возможность выступить посредником.

— Садись, — мягко произносит он. — Верхом. Пусть твой вес сделает часть работы.

Я перекидываю ногу через тыкву и устраиваюсь сверху. Сквозь легинсы чувствуется её прохладная, твёрдая поверхность, и мои бёдра уже начинают строить собственные планы. Мои угги поскрипывают по соломе.

Клоув насвистывает непристойную мелодию, а затем опускается на колени в сено, словно грешник, у которого на любой случай припасена шутка.

Джинджер занимает пост у щели в брезентовой ширме. Его широкие плечи становятся стеной между нашим маленьким миром и фермой. Крылья отбрасывают тень.

По другую сторону проходит парочка, громко флиртуя и осыпая всё вокруг сахарной пудрой.

Джинджер улыбается им как самый обычный мужчина в пальто с термосом, у которого в кармане совершенно точно не лежит проклятый контракт.

Синнамон стоит так близко, что тепло его тела согревает даже моё дыхание. Он кладёт ладонь мне на горло, и теперь я доверяю этому прикосновению, потому что он заслужил моё доверие. Приподнимает мой подбородок, а когда я подаюсь навстречу его руке, улыбается так, словно получил именно то, о чём просил.

— Скажи, что мой рот делает с тобой в первую очередь, — произносит он.