Я с нетерпением жду возвращения домой к Себастьяну, чтобы упасть в его объятия и позволить ему прогнать стресс дня своими руками, ртом и той интенсивностью, которая, кажется, никогда не угасает между нами.

Но когда я добираюсь до своей квартиры, той, которую сохранила, несмотря на то, что провожу большинство ночей в другом месте, что-то кажется иным.

Дверь не заперта.

Шесть месяцев назад это повергло бы меня в панику. Три месяца назад я бы вызвала полицию. Две недели назад я бы убежала.

Теперь я чувствую знакомый трепет волнения в животе.

Я медленно открываю дверь, входя внутрь с бьющимся сердцем по совершенно иным причинам, чем раньше.

– Себастьян? – тихо зову я.

– Здесь, принцесса.

Его голос доносится из спальни, низкий и хриплый от обещания. Я оставляю сумку у двери и иду на звук, предвкушение нарастает с каждым шагом.

Я нахожу его сидящим на моей кровати, всё ещё в дорогом костюме, но с ослабленным галстуком и закатанными рукавами. Он выглядит совершенно непринуждённо в моём пространстве, как будто он здесь свой, как будто он им владеет.

Как будто он владеет мной.

– Ты снова вломился в мою квартиру, – замечаю я, прислонившись к дверному косяку.

– Вломился. – Его глаза медленно скользят по мне, впитывая каждую деталь моего вида. – Ты собираешься вызывать полицию?

– Стоит?

– Это зависит от того, расстроена ты вторжением или взволнована им?

Я серьёзно обдумываю вопрос. Три месяца назад найти его в своей квартире без приглашения было ужасно. Теперь это... возбуждает. Знание того, что он хотел меня настолько, чтобы вломиться, что он не мог ждать, пока я приду к нему, что он заявил права на моё пространство так же основательно, как заявил права на меня.

– Взволнована, – признаю я, приближаясь к кровати. – Определённо взволнована.

Улыбка Себастьяна хищная, удовлетворённая. – Хорошо. Потому что я думал о тебе весь день. О том, что я хочу сделать с тобой, когда ты вернёшься домой.

– Это не твой дом.

– Правда? – Он встаёт, сокращая расстояние между нами в два шага. – Где бы ты ни была, теперь мой дом, Сафи. Каждое пространство, которое ты занимаешь, становится моим по праву.

Собственничество в его словах должно меня тревожить. Вместо этого оно посылает жар прямо в моё нутро.

– Это очень опасный образ мыслей.

– Я очень опасный человек. Но ты уже знала это. – Его руки находят мою талию, притягивая к себе. – Вопрос в том, достаточно ли ты смелая, чтобы полностью принять то, что это значит.

– Я приняла. Я приняла тебя.

– Правда? Или ты всё ещё сдерживаешься, всё ещё пытаешься сохранить некоторую дистанцию между женщиной, которой ты была, и женщиной, которой ты стала со мной?

Прежде чем я успеваю ответить, его рот на моём – требовательный и собственнический. Я сразу таю в нём, все мысли о сохранении какой-либо дистанции испаряются под его прикосновением.

Вот что я узнала о себе за последние две недели: я не хочу нежной романтики или мягкой любви. Я хочу интенсивности, страсти, той отчаянной нужды, которая граничит с одержимостью. Я хочу, чтобы меня заявляли, обладали, владели тем, кто видит во мне ту, за которую стоит бороться.

Я хочу Себастьяна, именно таким, какой он есть.

Его руки уже работают над моей одеждой, срывая мой профессиональный фасад с отработанной эффективностью. Юбка, которая заставляла меня чувствовать себя уверенно в зале заседаний, становится препятствием, которое нужно отбросить. Блузка, транслировавшая компетентность, становится тканью, которую нужно разорвать.

– Я был твёрдым из-за тебя весь день, – рычит он у моего горла. – Сидел на встречах, думая об этом моменте. О том, чтобы иметь тебя подо мной, вокруг меня, полностью мою.

– Тогда возьми меня, – выдыхаю я, мои собственные руки работают над пуговицами его рубашки. – Возьми то, что твоё.

Звук, который он издаёт, чисто животный, и затем меня поднимают, несут к моей кровати, опускают на матрас с достаточной силой, чтобы я подпрыгнула. Себастьян стоит надо мной мгновение, его глаза темные от голода и чего-то более глубокого.

– Ты такая чертовски красивая, – говорит он, его голос хриплый. – И ты моя. Вся моя.

– Твоя, – соглашаюсь я, раскрываясь для его осмотра. – Полностью твоя.

Он присоединяется ко мне на кровати, его вес опускается на меня, а его рот снова находит мой. Но это не отчаянное воссоединение Уэльса, это что-то более тёмное, более первобытное. Это Себастьян, заявляющий права на свою территорию, отмечающий то, что принадлежит ему.

И я хочу этого. Боже, помоги мне, я хочу каждого собственнического прикосновения, каждого заявляющего права поцелуя, каждого напоминания о том, что я решила принадлежать тому, кто никогда не будет принимать меня как должное.

Когда он входит в меня, с силой, заставляющей меня вскрикнуть, моя спина выгибается над кроватью. Здесь нет нежности, нет осторожного внимания – только первобытная потребность и страсть, которая сжигает всё остальное.