Ну, это всё можно было списать на удивление и неожиданность. И вообще, сейчас, стоя в приёмной Его Высокопреосвященства, он не ощущал радости. Барон глядит то на бумаги, то на «племянницу», и всё ещё ничего не может понять, но та наконец берёт его под руку:

- Поедемте, дядюшка, нечего тут стоять, – она понижает голос. – Графиня уже заждалась, наверное.

Конечно же, она права. Барон аккуратно складывает бумаги и прячет их под колет, поближе к сердцу.

Они спускаются к карете и, уже сев в неё, он, глядя на тёмные улицы прекрасного города, немного обдумав произошедшее, спрашивает у «племянницы»:

- Так всё-таки, что это всё было? – нет, он не требовал от неё уверенного ответа, барон скорее желал слышать её мысли на этот счёт. И дева поняла его:

- Хитрость, дядюшка, которая для нас пока скрыта.

«Хитрость, которая от нас скрыта… Пока. Возможно, она и права».

И ему ничего на ум не приходило. Так они в молчаливых раздумьях приехали к монастырю. Вот и улица Праведников, а ещё немного – и крепкая стена женского монастыря святой Бернадетты Хранительницы. Его впустили, как всегда, без лишних вопросов, а Агнес уехала, обещав быть до рассвета. За ним прошли и шесть человек его охраны. Старая монахиня освещала им путь, косилась на мужей зло и шептала молитвы на ходу и бранила их:

- Да не топочите вы своими сапожищами, вертопрахи! Всех перебудите. О Господи, прости меня, грешную!

Стол был накрыт, а Брунхильда уже почти разоблачилась. На ней была лишь одна рубаха из тонкого, полупрозрачного батиста, волосы она распустила. При этом она уже выпила вина, была румяна и необыкновенно соблазнительна:

- Ах, господин мой, - женщина стала его обнимать. Забрала у него берет, перчатки и меч с поясом. – Отчего же вы так долго? Я уже бояться стала, что вы не явитесь.

- Архиепископ задержал, - отвечал Волков, целуя «сестрицу» в щёку и садясь за стол. – Разговор был долгий, вот и задержался, – он не стал рассказывать графине о главном в том разговоре. Почему что не захотел.

А красавица сама – сама! – наклонилась и сняла с него туфли:

- А о чём говорили?

- Да обо всём… О графе нашем, о моём Хайнце, о вас… И герцоге Ребенрее… В общем, всё вспомнили, – продолжает Волков.

- А что о детях?

- Что граф умён, а мой второй сын не очень, – Волков посмеивается, но даже сейчас, когда графиня, стоя перед ним почти нагая, наливала ему вина, а он при том гладил её по заду, генерал всё думал и думал о тех бумагах, что спрятаны у него под колетом. О дарственной архиепископа.

- А обо мне что? - она не стала садиться напротив, а села на лавку с ним рядом, прислонилась к нему, головой касалась его плеча.

И тут он решил её порадовать:

- Архиепископ меж делом сказывал, что вам могут поместье подарить.

Странное дело, эти его слова у графини ни большого интереса, ни отклика удивления не вызвали, будто бы поместья ей дарили едва не каждую неделю, она про то даже и уточнять ничего не стала: да разве то новость? Безделица. А возможно, она знала на тот счёт больше, чем сам барон. А спросила красавица про другое:

- Покушаете что-нибудь, господин мой?

- Поем, - согласился Волков, он и вправду проголодался, видно, огорошил его архиепископ своим подарком.

И Брунхильда стала за ним ухаживать не хуже, чем заботливая и любящая жена, женщина старалась, всякий раз находя случай, чтобы к нему прикоснуться ногой своей изящной или руку на плечо генералу положить. Потом садилась рядом, продолжая всячески выказывать заботу и ласку, пока он не поел. А затем не дала тому посидеть за столом и просто попить вина, а потащила генерала к кровати, приговаривая:

- Пойдёмте уже, господин мой, истомилась я вся.

А когда всё уже подошло к самому главному, Волков думал поставить Брунхильду на край кровати, к себе спиной, чтобы взять её сзади, но тут женщина воспротивилась:

- Нет, хочу видеть вас. Хочу, чтобы вы меня в губы целовали.

И барон был вынужден подчиниться, но даже тогда, когда она заглядывала к нему в глаза и своими длинными пальцами ерошила ему волосы, барон… не мог позабыть про дарственную архиепископа. Вот как удивил его подарок старого попа. А потом, когда всё закончилось, женщина вдруг не поспешила, по обычаю своему, к тазу и кувшину, чтобы омыть себя, а так и осталась лежать на перинах. И уже этим удивила генерала. А ещё больше удивила она его, когда неожиданно сказала ему:

- А что же вы, господин мой, скажете на то, чтобы мне вернуться в Мален?

И тут барон, уже собравшийся было встать да пойти к столу и выпить ещё белого лёгкого вина от жажды, замер в недоумении:

«Чего же тебе, дуре, на месте-то не сидится?».

Но спросил он у неё, конечно, иначе:

- А что тебе Мален?

- Не знаю, - отвечает она, глядя в потолок. Была графиня при том необыкновенно хороша, волосы цвета созревшей пшеницы разметались по кровати, плоть налитая, без изъяна, хоть и не девичья уже. – Не мило мне здесь.