Кажется, это производит на женщину впечатление. И тут же она задаёт барону вопрос, который самому ему должен был прийти в голову в первую очередь:

- А что же скажет на то ваш сеньор?

- Что скажет? – тут барон окончательно проснулся. Вообще-то вопрос был не так уж и прост, ежели вспомнить отношения двух курфюрстов. Волков сел на кровати и ничего не придумал для ответа супруге, поэтому звал слуг:

- Гюнтер, Петер! – и когда те появились, повелел: – Мыться, одеваться, завтракать.

Супруга же была возбуждена этой новостью, и пока барон приводил себя в порядок после бессонной ночи и короткого сна, она истязала его вопросами:

- А сколько даёт то поместье?

- Пять тысяч, – отвечает он, умывая лицо.

- Немного же, а мужики что?

- Девяносто хозяйств, все свободные, все на аренде.

И это было госпоже не по душе, она поджимает губы:

- А земля, там хоть есть что пахать?

- Мало, пастбищ больше, - потом они прошли в столовую, где уже пахло кофе, тут были жаренные на сале яйца с рубленой кровяной колбасой, пироги с ливером и сладкие со смородиной, пиво, совсем немножко, сливки свежайшие и небольшая плошка с колотым сахаром. Баронесса принялась за яичницу, но разговор про новое поместье не прекращала:

- Получается, что поместье-то худое нам даровали, мол, на тебе, Боже, что нам негоже. То есть имя у него лишь одно.

- Поместье сие – камень неогранённый, с Эшбахтом оно, конечно, не поравняется, но коли к нему руки приложить, толк от него большой будет, - отвечал генерал. Ему были даже немного обидны слова супруги. Или её близорукость. – Эшбахт наш тоже был дырой, заросшей барбарисом и шиповником.

Тогда она спорить с ним не стала, а сначала велела налить себе пива, потом отпила немного и вдруг говорит:

- Так, может, нам в таком случае Хайнца из монастыря забрать? – тут генерал перестал есть и вопрошающе смотрит на супругу: и что же вас привело к такой замечательной мысли, госпожа моя?

И тогда жена поясняет:

- Карлу Георгу отойдёт Эшбахт и титул Рабенбург, а Генрих Альберт пусть наследует Шмитцен. То, мне кажется, будет честным.

- У вас и третий сын, вообще-то, имеется, - напомнил баронессе супруг.

- Ну, и ему что-нибудь придумаем, - отвечает Элеонора Августа.

- А четвёртый у вас родится? – предполагает её муж. На это женщина пожимает плечами:

– Вот родится, и думать будем.

- Нет, не будем, - отрезает генерал. – Удел… землю... делить не позволю. Посему Карлу Георгу отойдёт и Шмитцен, и Эшбахт, и титул с замком, и пойдёт барон по стезе военной, а Хайнц останется в монастыре. Третий же ваш сын, баронесса, четвёртый и пятый, и сколько бы их ни было, все, в зависимости от ума, пойдут либо в ремесло воинское, либо в учение к монахам. На том и покончим.

Баронесса насупилась, но ничего мужу не сказала, кроме сожалений материнских:

- Боюсь, трудно Хайнцу в монастыре одному.

- Он там не один, а с кузеном и со слугой, а к Рождеству их по домам распускают от сочельника до крещения. Так что скоро вы его снова увидите. И в монастыре ему всяко будет легче, чем Карлу Георгу со мной, ведь отныне барон будет при мне всегда.

И тут накатила на баронессу тоска материнская, стало ей жалко всех своих сыновей, а старшего особенно, и она всхлипнула:

- И что же, и на войну он с вами поедет?

- Первым делом; на коня сел, мечом опоясался, всё – считай, уже пора учиться, - заверил её супруг. – Война – ремесло тяжкое, лучше привыкать к нему сызмальства, – и прежде чем жена начала плакать, он говорит ей, чтобы успокоить: - Архиепископ предложил шпоры ему повязать.

- Ах! – всплеснула руками мать. – Господи, уже? – и не было понятно Волкову, это от радости или от страха. – Он сам то предложил?

- Сам, - отвечает генерал, он как раз покончил с яйцами и колбасой, отодвинул кружку с пивом и просил себе кофе.

- И что же вы? – это было произнесено ею с неподдельным интересом. Кажется, сей вопрос волновал баронессу даже больше, чем новость про подаренный надел.

- Я благодарил Его Высокопреосвященство и сказал, что рано ему ещё – не заслужил.

- Что?! – буквально вскричала тут супруга. – Да как же так? Отчего же вы не согласились сразу?!

- Говорю же, не заслужил ещё, пусть побудет на войне какой, да посмотрит, как там всё, тогда и поедем к архиепископу, он сказал, что его слово в силе.

- Да что же вы за отец такой бессердечный, или вы своим сыновьям счастья не желаете? – баронесса во гневе отпихнула от себя тарелку.

- Ах, бросьте вы, мне шпоры не за фамилию дали, мне моё рыцарство тяжко далось, а ему только за то, что он сын мой, уже предлагают. А вам… вам то всё нужно, чтобы перед знакомыми дамами да родственничками бахвалиться тем, что шпоры вашему первенцу курфюрст Ланна повязал. Вот и радеете вы для хвастовства праздного…