— Я из Бед-Стай (это сокращение от Bedford-Stuyvesant, один из самых известных и крупных районов в Бруклине),  так что чемодан не требуется.

— Круто, — говоришь ты. — Ладно, суть в том… Сегодня утром я переоделась раз десять. Джинсы я ношу часто, если они мне идут, если подчёркивают фигуру, но у девушки каждый день разное телосложение, так что заранее ничего не спланируешь. И всё это время я кипела, паниковала, думала, не слишком ли глупо надевать юбку днем, а моя шлюховатая соседка закатывала глаза и ржала надо мной, и о боже, это совсем не то , что я планировала тебе сказать, придя сюда.

Ты взрываешься фруктовыми вкусами, словами. Вот кто ты такая — пачка жвачки. “Fruit Stripe”, которыми я когда-то обедал, и ты мне нравишься, Вэйл. Ты мне нравишься. Твой рот, который так быстро двигается, и твои открытые, слабые коленки. Я понимаю твою нервозность. Я сам сменил свитер четыре раза, прежде чем вышел из своей картонной коробки, но есть вещи, которые девушки могут говорить, а парни — нихрена.

— Ну, ты мило выглядишь, Вэйл.

« Мило » было неправильным словом. Я чувствую, как ты это отмечаешь и прячешь в свою огромную забитую девачковую сумку.

— Спасибо, Джо. И незачет мне за мою болтовню.

Ты сказала « незачет мне », и я прячу это в свою  невидимую сумку. Ещё рано судить, но всё уже ясно. Мы подходим друг другу. Открытые и в то же время стеснительные, будто сами себе удивляемся, изумляемся нашей химии. Я касаюсь твоего локтя.

— Видишь, вот зачем люди ходят в кино, — говорю я. — Потому что внутри приходится держать рот на замке.

Ты сдуваешь маленькую прядь волос с губ. Говоришь, что это хорошая мысль  — считаешь меня умным, — а я до тебя и не знал, что у меня есть такое мнение насчёт классического свидания в кино. Ты переключаешь передачу.

— Кстати, о кино, ты смотрел « Энни Холл »?

Твой голос высокий. Алхимия добирается и до тебя. Я смеюсь и говорю да.

— Ну, я же гребаный нью-йоркец.

— М-м-м.

Ты произносишь это так, будто это какой-то код, а у меня первое настоящее свидание. Я делаю то, что кажется естественным. Зеркалю тебя.

— М-м-м.

— Ладно, — говоришь ты. Ещё раз проводишь языком по губам, и что это — ты краснеешь? — Ты помнишь ту часть, где они… — Ты качаешь головой, волосы уложены для меня, причёсаны для меня. — Не важно… Я не могу.

— Конечно, можешь, Вэйл. Всё нормально.

Приятно произносить твоё имя, представлять, как оно каждый день слетает с моих губ. Серьезная, опасная мысль. Слишком рано. Успокойся, Портной.

У тебя звонит телефон — это по работе, надо ответить. Телефон у тебя дорогой, Моторола.  Ты милая и извиняющаяся, говоришь по телефону у пожарного гидранта, смотришь на меня, обещаешь, что это займет всего минуту. Я хороший парень, терпеливый. Мне нравится, как ты испытующе глядишь на меня. Ты добрая. Заботливая. К этому можно привыкнуть. Я уже привык, а ты уже вернулась.

— Окей, привет.

— Привет.

И вот мы молчим. Я читал про такое — про «любовь». Время замедляется, планета умирает, а мы — последняя парочка на тротуаре, в целом мире. Я слышу первые строчки той песни из « Шага », того фильма, который крутили на том дне рождения, в темноте, в подвале у Келли Фуэнтес, когда девушка впервые коснулась моего Портного.

Touch me… Love the way you touch me.

Ты чихаешь, и музыка обрывается — и хорошо, что так. Ещё рано. Я не могу прямо сейчас разбежаться и занырнуть в тебя с моста. Ты девушка, у тебя есть платок. Ты вытираешь нос. Носик чуть великоват для твоего лица — наверное, поэтому ты обводишь глаза чёрным. Ты не знаешь, что ты и так идеальна, но скоро я тебе это докажу.

— Ладно, — говоришь ты. — Так вот, « Энни Холл ».

— « Энни Холл ».

— Помнишь сцену, когда они идут в закусочную, и он говорит, что им надо поцеловаться до еды, чтобы она потом лучше переваривалась?

Я настоящий Ромео в чёрных джинсах , я крутой парень… постукиваю носком туфли, в новой шляпе . Собранный.

— Кажется, помню…