Не успеешь оглянуться, как минуло лет двадцать. И в нашей сказке пролетели года. Пролетели мигом, неуловимо, будто не было их, будто унеслись с ветром. Ах, жизнь, куда ты мчишься… Ну, да ладно…

Да, так вот, прошло двадцать лет. В нашей сказке – уже декабрь 1896 года.

* * *

За неделю до Рождества в холле гостиницы «Европейская» стояла богато наряженная ёлка. Зал был декорирован еловыми венками с алыми бантами и лентами. Такую причуду не встретишь даже в самых модных аристократических салонах. В Петербурге украшение к празднику ограничивалось ёлкой. Но ведь это «Европейская»! Особый случай.

Надо сказать, что в столице имеются отменные гостиницы: «Англия», «Франция», «Эрмитаж». Одна лишь «Европейская» по праву названия позволяет европейский шик. Мраморные колонны, начищенная бронза, хрустальные люстры, пышные ковры, вышколенная прислуга, ресторан с французской кухней и дородный швейцар у дверей. Не жалко заплатить втридорога. Жить в «Европейской» – показать всем неограниченные возможности или подтвердить статус чрезвычайно важного лица.

Буфетчик, служивший в баре гостиницы – недавно устроенном новомодном заведении, глаз имел намётанный. Когда господин в отменно сшитом костюме, явно от парижского портного, попросил городской справочник, буфетчик не поленился сбегать к портье и принести «Весь Петербург на 1896 год». Сразу видать: непростой гость, важной солидности. К тому же господин говорил хоть с акцентом, но прилично по-русски. Что для иностранца большая редкость. Гость прибыл в гостиницу сегодня – буфетчик видел его впервые.

Господин заказал кофе и отошёл к столику у окна, за которым виднелись Михайловская улица и Дворянское собрание. Открыв толстый том, он перелистывал страницы.

В бар вошёл господин, затянутый в строгий чёрный костюм, огляделся, помахал рукой, направился к столику и занял кресло напротив.

– Вещи в номере, барон, – сказал он.

– Николас, друг мой, прошу без церемоний. Для вас – просто Алонсо. Во всяком случае, вне службы.

Буфетчик, принеся кофе, услышал незнакомую речь: не французский, не немецкий и не английский. Что-то необычное. Редкие гости. Он спросил по-французски, не желают ли господа чего-то ещё. Господа не желали. Буфетчик с поклоном удалился, стараясь подслушать отголоски речи, чтобы разгадать загадку языка, а не спрашивать у портье.

От свечи, стоявшей на столике, барон прикурил сигару и выпустил клуб дыма. Николас ограничился папиросой.

– Изучаете справочник столицы? – спросил он.

Барон отрицательно покачал головой:

– Кто-то оставил… Полистал от любопытства.

– Вы, барон, простите… Алонсо, бывали в России?

– Нет, никогда…

– Восхищаюсь вашим упорством: выучить русский самостоятельно…

– Не совсем самостоятельно, – барон улыбнулся. – Без вашей помощи я бы не справился. Читать книги Тургенева, Достоевского и графа Толстого куда проще, чем говорить…

– Вам не жаль своего времени? К вашим услугам переводчик, и я всегда помогу.

– Друг мой, знаете, для чего дипломату понимать язык страны, где он будет служить?

– Делать комплименты?

– Не совсем.

– Покорить русских чиновников знанием языка?

– Чтобы знать, о чём они говорят у тебя за спиной.

– Как козырь в рукаве?

– Именно так…

Протирая бокалы и прислушиваясь, буфетчик догадался: это испанский. Или португальский. Точно – португальский. Надо же, из какого далека занесло. Да ещё в русскую зиму. Буфетчик приметил: между господами невидимая, но прочная граница – как между начальником и подчинённым. Такое не скроешь.

Барон положил сигару на край хрустальной пепельницы.

– У меня к вам просьба, Николас.

Господин в чёрном костюме затушил папиросу.

– Всё, что в моих силах, Алонсо.

– Присмотрите за Жоаво. Я был вынужден взять его с собой. Причина вам известна.

Николас кивнул. Сын барона в свои восемнадцать лет отличался таким темпераментом и страстью к женскому полу, что до беды недалеко. На родине отцу пришлось затушить пару скандалов. Что обошлось в круглую сумму.

– В моём положении выходки Жоаво неприемлемы, – сказал барон. – В ближайшие дни буду занят, у меня намечено несколько конфиденциальных встреч. Оставляю Жоаво на ваше попечение.

– Не беспокойтесь…

В бар вбежал молодой человек. Лицо раскраснелось, чёрные кудри были в беспорядке, словно он вырвался из лап плохого парикмахера. Вбежал и плюхнулся в кресло.

– Папа! – разгорячённо вскрикнул он. – Я нашёл её!

На лице барона появилось выражение: «О нет, только не это!»

Николас понимающе кивнул.

– Кого ты нашёл, Жоаво? – мягко спросил отец.

– Она удивительная, невероятная, она пронзила моё сердце! Она чудо!

– Где же ты её встретил?

– Тут, в холле, он прошла, и сердце моё чуть не выпрыгнуло! – Юноша подпрыгнул в кресле.

– Опять горничная? – с тоской спросил барон.

Жоаво замахал руками:

– Что ты! Нет, папа, я теперь знаю, она не горничная! Она прекрасна… Волшебная! Единственная!