Он издал звук, будто в душе у него клокотал кипяток.

– Какое мучение! Только терпеть. Совсем мало! Потом наше счастье! Верите мне. Верите!

– Хорошо, я вам верю, – ответила она и заглянула в его горящие глаза. – Когда же это случится?

– Скоро… Начало август.

– И как надолго?

Молодой человек сделал движение, будто боднул головой муху.

– Две недели… Может, чуть много… Он едет смотреть Москва. Я в свите от нашей миссии.

– Почему нельзя послать кого-то другого?

– О, сердце моё! Это большая честь, мой шанс, мой карьера. Такое один раз. Больше никогда. Нельзя отказать. Моя жертва для наше счастье, для наше будущее, для вас…

– Москва! – сказала она с брезгливой интонацией, какой произносят это слово спесивые столичные жители. – Зачем ему понадобилась Москва? Что хорошего в Москве? Калачи да базары. Петербурга, что ли, мало?

– Он хочет изучить Россия. Европейское путешествие… Он образован. У него много интереса. Читает много книг. Учёный. Всё будет хорошо! Небольшой разлука! Москва близко. Верьте мне, сердце моё!

Она постаралась улыбнуться, чтобы поощрить молодого человека. Вышло неискренне.

– Хорошо, если так надо… Но я очень боюсь…

С огнём и жаром он продолжил убеждать барышню.

Они были так заняты своими чувствами, страхами и надеждой, что не замечали ничего вокруг себя.

Густая зелень Юсупова сада имеет странное свойство: за нею легко скрыться и наблюдать оттуда, оставаясь незамеченным. И слышать каждое слово, которое слетело с уст. Не скрыть ничего, что должно остаться в тайне.

* * *

Как полагается в сказках, незаметно, с осенними листьями, дождями и первым снегом, пролетело пять месяцев. Наступил конец года.

* * *

Утром 31 декабря в большой квартире купца Миркумова, занимавшей второй этаж доходного дома на Гороховой улице невдалеке от Каменного моста, собрались гости. В приглашении было написано «утренник», то есть детская ёлка. Что было непривычно. По общей традиции детскую ёлку в семье принято устраивать утром 25 декабря, в Рождество. Новый год в середине Святок не считался важным событием, которое надо отмечать праздником.

Отказать гости не могли: они служили в магазинах Миркумова. Собравшихся в просторной гостиной было немного: трое старших приказчиков без жён и детей, незнакомый юноша, державшийся строго и независимо, и невысокий господни с бакенбардами и крючковатым носом, который осматривал всех цепким взглядом и не мог устоять на месте, то качаясь на каблуках, то перешагивая туда-сюда.

Чуть в стороне от всех держался, явно смущаясь, рано лысеющий мужчина в потёртом пиджаке. На вид ему было не более двадцати пяти, но заботы оставили на лице заметный след. К нему жалась девочка лет трёх, державшая за руку брата, старше её года на два. Дети были одеты скромно, если не сказать бедно. Во все глаза они смотрели на огромную ёлку, украшенную так богато, будто в сказке, не самодельными игрушками, а настоящими немецкими стеклянными шарами, конфетами и орешками в золотой фольге. Под ёлкой никаких подарков не было, потому что подарки дарят на Рождество. Зато там одиноко стояла модная и дорогая кукла – нюрнбергский деревянный Щелкун в гусарской форме с раскрытой пастью. Мода на сказки Гофмана охватила столицу после недавнего издания собрания сочинений в русском переводе.

У стены был накрыт стол с обильными холодными закусками, графинчиками настоек и шампанским. По краям стола замерли нанятые официанты. К тарелкам мейсенского фарфора и хрустальным бокалам никто не прикоснулся. Ждали хозяина. Он задерживался в комнатах.

Двери распахнулись, в гостиную решительным шагом вошёл купец. За ним следовали жена и дочь. На каждом из них задержим взгляд.

Господин Миркумов напоминал скалу или былинного богатыря. Грубые черты лица говорили о крепких крестьянских корнях, кулаки размером с арбуз – о природной силе. Одет строго по европейской моде, из украшений только перстень с брильянтом, золотая цепочка на жилетке, причём без брелоков, брильянтовая заколка в галстуке. От привычек купечества осталась ухоженная бородка.

Появление столь мощной фигуры заставило гостей поклониться, как при выходе царственной особы. Поклон не отдал лишь вёрткий господин с бакенбардами.

– Пришли? Хорошо, – сказал Миркумов вместо приветствия.

Ах да, мы же забыли про двух женщин.

Жена Миркумова на его фоне казалась крошкой, хотя имела нормальный для женщины средний рост. Внешность её была как будто с восточными корнями, может, и турецкими, что в соединении со славянской кровью часто порождает редкую красоту, хоть у супруги и поблёкшую с годами. В семье роль её сводилась к тому, чтобы быть покорной и молчаливой хозяйкой над прислугой. Не будем осуждать Миркумова за деспотизм. Сами понимаете: времена были царские, самодержавные, никакой демократии и вольности в семье не позволялось. Не то что теперь!