На секунду его тон сбил меня с ритма, и мне пришлось догонять музыку. Меня окатило мимолетной волной смущения, которая тут же сменилась раздражением.

— Почему ты так это сказал? — спросила я.

— Как — так?

— Так, будто ты не одобряешь Коко.

— Не делай поспешных выводов, Лилит, — осадил он.

Повисла пауза. И хотя я знала, что должна сосредоточиться на танце, я не могла удержаться от еще одного вопроса:

— Ты злишься?

Я не могла смотреть на него, что в корне противоречило всему смыслу происходящего. Я должна была поддерживать зрительный контакт, но не хотела видеть выражение его лица.

— Почему ты вечно меня об этом спрашиваешь?

— Не знаю, — ответила я.

Гнев просто казался естественной реакцией на любой мой поступок. Главный вопрос заключался в другом: почему меня вообще волновало, что он думает?

— Ты ждешь, что я буду тебя осуждать? — спросил он.

Я больше не хотела разговаривать. Его вопросы мешали мне сосредоточиться на работе, поэтому я промолчала и вместо этого сфокусировалась на энергии в комнате. Воздух казался наэлектризованным. Во время моих танцев так было всегда, но когда движения становились медленными и чувственными — особенно. Мне нравилось представлять, что я избавляюсь от всего ненужного: от чувства вины, которое взращивали во мне родители, от страха не выжить в этом мире; от отчаяния, которое неделю за неделей гнало меня на Аллею Контрабандистов.

Когда я снова посмотрела на Захарию, я уже не чувствовала себя такой потерянной.

Я подошла ближе, не разрывая зрительного контакта, и положила руки ему на колени. Поводя бедрами, я опустилась перед ним на пол, а затем снова поднялась, скользя ладонями вверх по его бедрам.

Он меня не остановил.

Захария был отлично сложен. Я много раз видела его без рубашки, но ощущать твердый рельеф его мышц было совсем другим делом. Его живот, грудь и руки покрывали татуировки. Я помню, когда он сделал первую, и как мать это осудила. Она считала их безвкусицей, недостойной того, кто собирается возглавить семью, но ее неодобрение для него ничего не значило. А затем на каждом следующем мероприятии у него, казалось, появлялся новый рисунок. В конце концов они распространились за края одежды: вверх по шее, за запястья, на кисти рук и костяшки пальцев.

И мне они нравились.

И он это знал.

Я положила руки ему на плечи и оседлала его, устроив колени по обе стороны от его бедер. Я не позволяла себе полностью навалиться на него, но мои ногти царапнули по выбритому затылку, пока пальцы не нащупали и не вплелись в длинные пряди на макушке. Я потянула, и его голова откинулась назад, мои губы замерли в миллиметре от его губ.

Он не шелохнулся.

Я еще никогда не была к нему так близко. Я не ожидала, что места, где мы соприкасались, нальются жаром. Мое тело словно вело внутреннюю войну: становилось податливым, но в то же время натягивалось как струна.

— Ну что, Захария? — тихо спросила я. — Ты удовлетворен?

Мои губы приоткрылись в судорожном вдохе, когда ладони Захарии сжали мою голую задницу. Он выпрямился, прижимая нас еще ближе друг к другу. Его глаза метнулись к моему рту, когда он заговорил.

— Будешь танцевать в клетке, — грубо произнес он. — Остаешься в маске и одежду не снимаешь.

Его пальцы впились в мою кожу, словно подчеркивая слова.

— Никаких приватов и никакой гребаной магии, — продолжил он своим мрачным тоном. — Ты меня поняла?

Он пытался звучать властно, но я не могла сдержать улыбку.

— Ты хочешь сказать, что я получила работу?

Уголок его рта пополз вверх, хотя он и предупредил:

— До тех пор, пока ты не нарушишь мои правила.

Я проигнорировала скрытую угрозу в его словах и издала нечеловеческий визг, обвивая руками его шею.

— Спасибо, спасибо, спасибо!

Я крепко его сжала, и его руки скользнули на мою талию. Он меня не оттолкнул, но явно старался держать на расстоянии, и это меня вполне устраивало. Мне все равно нужно было идти, чтобы сообщить Коко отличную новость.

Я уже начала отстраняться, чтобы спросить, когда могу приступать, но рука Захарии вдруг стальной хваткой сжалась на мне. Он с силой отшвырнул меня в сторону, и я в шоке приземлилась на диван. Я смотрела, как он вскакивает на ноги и выхватывает пистолет ровно в тот момент, когда штора в нашу комнату резко отодвинулась. На пороге стояли двое мужчин, элегантно одетых в одинаковые темно-серые костюмы и до блеска начищенные черные туфли. На одном была светло-голубая рубашка на пуговицах, на другом — бежевая.

На лацканах их пиджаков блестели одинаковые золотые значки в форме креста. Это по сути, представляло их как ищеек из Первого Храма — нечто вроде местной полиции. Я могла догадаться, зачем они здесь.

— Остынь, Захария, — произнес мужчина в светло-голубой рубашке. Он поднял руки раскрытыми ладонями вперед. Он был моложе того, что в бежевой.

— Ты на моей территории, Берк, — процедил Захария. — Не указывай мне, что делать.