Я не знала ни одного Элохай, который не выкачивал бы магию из своей жены, а иногда даже из дочерей. Официально семьям полагалось использовать свою магию лишь для поддержки церкви, которая делала вид, что применяет ее только для сотворения чудес: усмирения бурь, исцеления больных, воскрешения мертвых. Хотя последнее, насколько мне было известно, случалось лишь однажды. Конечно, далеко не все удостаивались таких даров. Иногда магия Элохай использовалась для наказания. Иногда именно они и были причиной этих бурь, болезней и смертей.

«Наша роль в этом мире — укреплять силу веры», — любила повторять моя мать.

«Веры во что?» — спрашивала я. — «Это наша магия, а не Бога».

Мама тогда резко дернула меня за запястье. Больно не было, но я до сих пор помню тот страх, что расцвел внутри меня, когда я встретилась с ее суровым взглядом.

В гневе моя мать превращалась в другого человека. В монстра.

«Ты — Элохай», — процедила она сквозь зубы. — «В твоих венах течет кровь Бога. Это магия Бога. Она всегда была магией Бога. Никогда об этом не забывай».

Я не забыла ее слова, но так же и не понимала, почему моя мать, сильная, решительная и куда более независимая, чем любая другая матриарх семей. Она отдавала свою силу этой организации, которая не принесла мне ничего, кроме вреда.

Я до сих пор этого не понимала, но именно поэтому и сбежала, и именно поэтому сейчас выпрашивала работу у Захарии.

— Мне не нужна магия, чтобы быть могущественным, Лилит, — произнес Захария. — Хватит тянуть время.

— Я не тяну время, — ответила я, свирепо на него уставившись. Это он спросил про моего отца и первым заговорил о браке. Я окинула взглядом зал, прежде чем снова встретиться с ним глазами. — Где ты хочешь, чтобы я это сделала?

От тихого смеха Захарии у меня все перевернулось в животе. Мне до одури хотелось узнать, о чем он думает, от чего блестят его глаза, когда он манит меня к себе.

— Пойдем, любовь моя.

Он развернулся, и я пошла следом. Он повел меня по коридору, мимо общих туалетов и за угол, где располагались несколько приватных комнат. В каждой из них был кожаный диван и занавеска, обеспечивающая уединение. От мысли о том, что придется танцевать для Захарии в одной из этих комнатушек без замка, отделяющего нас от внешнего мира, мне стало не по себе. Любой мог войти, и они точно бы все неправильно поняли. Но вслух я ничего не сказала, чтобы меня снова не обвинили в том, что я тяну время.

Он выбрал комнату слева и задернул штору после того, как я проскользнула внутрь перед ним. Он повернулся и посмотрел на меня, и мне показалось, будто он высосал весь воздух из этой крошечной каморки.

Мне стало нечем дышать, и на миг моя уверенность пошатнулась. Возможно, дело было в самой комнате, но то, как Захария смотрел на меня, ощущалось иначе. В выражении его лица появилась жесткая серьезность, не имеющая ничего общего с его обычным раздражением. Может, эта близость заставила его осознать, как далеко он позволил всему этому зайти.

Думаю, он рассчитывал взять меня на слабо, но я была настроена серьезно получить эту работу, даже если для этого придется станцевать перед ним.

Я заставила себя расслабиться и улыбнулась ему.

— Ты выглядишь каким-то напряженным, Захария. Почему бы тебе не устроиться поудобнее?

Судя по тому, как сузились его глаза, мое предложение ему не особо понравилось. Но он сел, пока я возилась в углу. Я поставила сумку и начала раздеваться. Зацепив пальцами ткань юбки, я стянула ее, оставшись в милых черных трусиках-чикстер9. Сзади они были кружевными, а спереди украшены бантиком и легкими оборками. Я как-то не подумала о том, что, по сути, открываю Захарии шикарный вид на свою голую задницу, пока он не заговорил.

— Что ты делаешь?

Я выпрямилась и начала расстегивать пуговицы на рубашке.

— Одеваюсь, — ответила я.

Он закинул ногу на ногу, положив одну руку на спинку дивана, зажав между пальцами остаток сигареты. Я встретилась с ним взглядом, когда последняя пуговица выскользнула из петли. Однако рубашку я снимать не стала. Я планировала использовать ее как реквизит во время танца. Под ней на мне был бюстгальтер в тон. Его украшали шелковые бантики: по одному на бретельках и один между чашечками лифа. Я любила его за то, что в нем у меня и правда появлялась видимость сисек.

Я поправила бретельки и опустила руки на бедра.

— Тебе нравится? — спросила я.

Я хотела его подразнить, но тут он улыбнулся, и от этого зрелища мое сердце пропустило удар. Захария был просто невыносимо красив. Иногда об этом было сложно помнить, потому что я так часто чувствовала себя под его опекой.

Он подался вперед, делая последнюю затяжку. Выпуская клуб дыма, он посмотрел на меня из-под длинных ресниц.

— «Восхваление» — не стриптиз-клуб, — произнес он. — И это единственная причина, по которой я вообще рассматриваю возможность позволить тебе здесь танцевать.

— Я не тупая, Захария, — ответила я.

Мимолетное влечение, которое я к нему почувствовала, испарилось без следа. Я потянулась в сумку за парой чулок до бедра. Балансируя на одной ноге, я натянула один чулок, а затем второй.

— Я и не говорил, что ты тупая, — сказал он, туша сигарету.

— А как ты назовешь то, что говоришь мне о вещах, о которых я и так знаю? — спросила я.