Я распадаюсь на части со скоростью света. Давление, нарастающее внутри, почти невыносимо, закручивается все туже. Его язык ныряет, обводит мой вход, затем возвращается к клитору, посасывая так сильно, что у меня темнеет в глазах и звезды взрываются за веками. Я хватаю его за волосы, отчаянно ища опору, но это бесполезно. Он не останавливается. Не сбавляет темпа ни на секунду. Мое тело словно парит, зависая в невозможном пространстве между удовольствием и безумием.

Я так близка, что это почти больно.

Он вводит один палец внутрь, одновременно посасывая клитор, и я теряю контроль. Я кричу его имя — громко, с надрывом, его вероятно, слышно во всем доме — когда оргазм разрывает меня на части, все мое тело содрогается на столе. Он удерживает меня и продолжает, пока я не начинаю неконтролируемо трястись, пока я буквально умоляю его остановиться, пока мой голос не срывается.

Наконец, он поднимает голову. Его губы влажные и блестящие, глаза темные от чего-то, что опасно похоже на собственничество. — Вот так, детка, — темно бормочет он, проводя языком по моему гиперчувствительному клитору в последний раз. — Кричи мое имя. Пусть все в этом доме знают, кому ты принадлежишь.

Я должна остановить его. Должна сказать ему не говорить таких вещей, если он не имеет их в виду на самом деле. Но я не делаю этого. Потому что какая-то глупая, мучительно надеющаяся часть меня хочет принадлежать ему. И сейчас, в этот миг разрушенного наслаждения, я думаю, что уже принадлежу. И я отчаянно хочу, чтобы и он принадлежал мне, чтобы на нем тоже было мое клеймо.

Роан встает на ноги, возвышаясь надо мной, где я все еще распростерта на его столе, как подношение, и его член уже снова тверд. Мой живот сжимается из-за того, как он смотрит на меня — голодно и дико, совершенно обезумев. Я не знаю, как он это делает со мной. Один его взгляд — и я снова мокрая, будто я не кончила настолько сильно, что мое сердце все еще колотится.

Он поднимает меня со стола и целует, не грубо и требовательно, как раньше, а мягко и медленно, будто я что-то драгоценное. Это заставляет мою грудь болеть, а пальцы ног поджиматься одновременно. Затем он разворачивает меня так быстро, что у меня кружится голова.

Прежде чем я успеваю осознать, что происходит, он наклоняет меня над столом. Его рука с силой опускается на мою задницу, достаточно резко, чтобы вырвать у меня вздох. Я стону, мои соски трутся о внутреннюю сторону бюстгальтера, когда грудь прижимается к столу, посылая еще одну волну возбуждения. Я вдруг осознаю, что я все еще полностью одета — за исключением стрингов, которые он снял ранее, — и каким-то образом это делает все еще горячее. Он позади меня, полностью обнаженный, и я чувствую жар, исходящий от его тела, еще до того, как он касается меня.

Он проводит толстой головкой своего члена по моему входу — дразня, пробуя — и я не могу удержаться, чтобы не податься бедрами, прижимаясь к нему, отчаянно желая снова ощутить его внутри, жаждая его полноты.

Затем он входит.

Медленно. Глубоко. Снова растягивая меня. Восхитительное вторжение.

Моя киска мгновенно сжимается вокруг него, жадно и туго, и он издает сдавленный звук, что-то низкое и резкое на албанском, чего я не понимаю. Но то, как он произносит слова, сырая нужда в его голосе, делает меня еще более мокрой.

Он начинает двигаться, не быстро — достаточно, чтобы я чувствовала каждый его дюйм. Одна рука на моей талии, удерживая меня прижатой к нему, другая сжата в моих волосах, контролируя меня, владея мной. Мои стоны вырываются неконтролируемо, каждый толчок вытягивает новый. Я не могу их сдержать. Я не хочу. Я настолько далеко зашла, что мне все равно, как громко я кричу.

Затем раздается стук. Резкий. Сдержанный. — Роан, — зовет Дхимитэр через дверь, его голос холоден и безошибочно неодобрителен.

Я замираю. Все мое тело напрягается, но Роан не прекращает трахать меня, его ритм не колеблется. Мое лицо горит от стыда, даже когда внутри меня снова все сжимается, пульсируя вокруг него с каждым медленным толчком.

Нет никакой возможности, что Дхимитэр не знает, что именно здесь происходит. Никакой возможности, что он не слышит каждый звук. И это знание каким-то образом делает все еще более интенсивным, более захватывающим.

Роан зажимает мне рот ладонью, прежде чем я успеваю издать еще один звук. — Më lër rehat8, — рявкает он по-албански, одного тона достаточно, чтобы заставить любого замолчать.

Что бы он ни сказал, это срабатывает — с другой стороны двери нет ответа. Только тяжелая тишина и призрак неодобрения.

Затем Роан начинает трахать меня сильнее.

Намного сильнее.

Его хватка в моих волосах усиливается, когда он тянет меня на себя, заставляя выгнуться, каждый толчок глубже и жестче предыдущего. Мои стоны все равно вырываются даже под его ладонью, слишком громкие, слишком нуждающиеся. Остановить их больше невозможно. Я переступила черту стыда. Единственное, о чем я могу думать, — как хорошо он чувствуется внутри меня, как сильно мне нужно кончить снова, как я, возможно, умру, если он остановится.