Ее тонкий голос разносится по кухне, когда она драматично поет первую строку. Когда вступает ритм, она топает в такт и крутится, размахивая руками во все стороны.

С началом припева Милли неожиданно соскакивает со стула и присоединяется к ней. Они раскидывают руки и, запрокинув головы, во весь голос поют слова.

За считаные секунды они наполняют светом весь дом. Музыка звучит, как призыв, требующий моего полного внимания.

Милли и Эл кружатся, и я завороженно смотрю. Женщина, которую я едва знаю, танцует на моей кухне с моей племянницей и нисколько не смущается.

Они берутся за руки и поют друг другу прямо в лицо, словно на собственной бродвейской сцене.

Публика бы сошла с ума от их задора.

Когда начинается последний припев, Милли тянется к Эйвери. Сердце замирает, когда Эйвери с робкой улыбкой принимает ее руку. Она становится рядом и несколько тактов просто наблюдает, прежде чем ее тихий голос присоединяется к их дуэту. Движения у нее осторожные, но она сияет, глядя на Милли, и старается повторять ее танец до конца песни.

В груди все сжимается, будто кто-то схватил и сдавил. Смотреть на них вместе так… правильно, что перехватывает дыхание.

Песня заканчивается слишком быстро, и во мне оседает капля грусти. Я бы смотрел на них часами.

Милли не знает, что я знаю каждое слово этой песни наизусть. Конечно, она никогда не услышит, как я ее пою. Наши кухонные концерты — секрет между мной и девочками.

— Дядя Финн любит эту песню, — выдает Эл, плюхаясь на стул. — Он всегда поет с нами.

Вот черт. Секрет продержался секунд пять. Маленькая предательница.

— Правда? — Милли медленно поворачивается ко мне, и в ее взгляде появляется хищный блеск. — Нам бы пригодился еще один танцор.

Я фыркаю.

— Никогда.

— Посмотрим. У меня есть весьма убедительные методы, — хвастается она.

Низкие нотки в ее голосе отзываются горячей дрожью вдоль позвоночника.

Я катастрофически проваливаюсь в попытке оставить ее в категории «коллега».

Мои глаза будто поражены недугом — они все время следят за ней. С губами та же история: стоит ей улыбнуться, и я улыбаюсь в ответ. А теперь еще и мозг поддается ее хрипловатому голосу, рисуя запретные картины того, где еще она могла бы так говорить.

Я поспешно отворачиваюсь к раковине, пытаясь найти хоть что-то, что отвлечет от этой близости, от улыбок, танцев и поддразниваний.

С тех пор как девочки переехали ко мне, женщины были последним, о чем я думал. Когда Кларе стало хуже, я уже полгода встречался с женщиной по имени Анджела. Мы как раз начали обсуждать совместную жизнь, когда Кларе понадобилась помощь с девочками. Пока я забирал Эйв и Эл из школы и навещал сестру в больнице, Анджела злилась, что я провожу это время не с ней.

— У тебя слишком много груза, — сказала она тогда.

Словно мои идеальные племянницы, переживающие самую страшную потерю в своей жизни, — это лишние чемоданы, которые я обречен тащить вечно.

От воспоминания об этих словах пальцы сжимаются вокруг деревянной ложки, которую я мою. Я что, поступаю неправильно? Стоит ли впускать нового человека так близко к девочкам? Мы открываем ей наш мир, они смеются и танцуют вместе, а завтра Милли может решить, что ей это больше не нужно.

Глава 12Милли

Семейка Оукс

Милли: <фото домашней сырной пиццы> Сегодня готовила пиццу и вспомнила о вас! Скучаю по вам всем!

Мама: Выглядит отлично, милая.

Мама: Это в углу фото детская рука?

Тесс: Да, мам, она тайком родила ребенка и тебе не сказала.

Папа: Это худший кошмар твоей матери. Не пугай ее перед сном.

Фейбс: Нет, правда, чья это крошечная рука?

Смех девочек отрывает меня от телефона. Я гашу экран и кладу его на стол. Они взбираются по лестнице к качелям, а мы с Финном сидим на заднем патио и смотрим, как солнце уходит за горизонт.

— Как ты пришла в энтомологию? — спрашивает Финн, опуская последнюю корочку пиццы на тарелку.

— Я выросла в семье, которая жила на природе, так что насекомые всегда были частью нашей жизни, — отвечаю я, делая глоток воды и разглядывая его поверх стакана.

Он сидит, широко расставив ноги, и держит бутылку пива на бедре.

На его черной рубашке до сих пор белеет мука, и я тут же вспоминаю, как его загорелые предплечья двигались, когда он складывал и приминал тесто. Сердце тогда пустилось в галоп быстрее крыльев колибри.

Прежде чем снова смутиться от этого воспоминания, я продолжаю:

— Я выросла на ферме и в семье всегда была «девочкой по жукам».

Слова замирают на губах, когда я вдруг думаю, что, возможно, это вопрос после собеседования. Мне бы не хотелось, чтобы это было так. Я хочу, чтобы он спрашивал из дружеского интереса. Но я не уверена. Мне отвечать как человеку, рассчитывающему на повышение, или как подруге, которая пьет с ним на террасе?

— Какая у вас была ферма?

Я смотрю на него. Он смотрит прямо на меня. Теплый свет гирлянд над нами заставляет его глаза сиять. В его взгляде искренний интерес, а не холодная оценка.