Я пытаюсь откусить, когда девочки убегают, но печенье каменное. Я перекладываю его на бок и кусаю коренными зубами.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — говорю я, пытаясь справиться с несъедобным куском во рту. — Друзья ведь должны быть честными.

Он смотрит на меня, приподняв бровь.

— Это печенье ужасное.

— Я так старался, — шутит он, хмурясь и разглядывая свое печенье.

— Тогда тебе нужна помощь. Понятия не имею, как девочки это едят.

Финн фыркает от смеха.

— Значит, тебе придется научить нас делать получше.

Мой мозг спотыкается о его слова. Он снова меня приглашает? Весь вечер я держусь из последних сил по правильную сторону дружеской черты, стараясь не получать от этого слишком много удовольствия. Но к сердцу будто привязана невидимая нить, и каждый раз, когда наши взгляды встречаются, она тянет меня за эту линию.

Я скрещиваю руки на груди и строго смотрю на него.

— Это зависит от того, какое печенье вы любите. Если овсяное с изюмом, считай, нашей дружбе конец. Я никогда не буду печь эту гадость.

Финн прищуривается.

— Я оскорблен. Я похож на человека, который ест овсяное с изюмом?

— Может, поэтому ты все время хмуришься, — пожимаю плечами я.

Его взгляд темнеет, но теперь он уже не кажется угрожающим. И сердце замирает по совсем другой причине.

— Так какое печенье любите ты и девочки?

— Шоколадное с крошкой, конечно. Сникердудл. И девочки обожают все с глазурью.

— Я могу научить тебя печь любое из них.

Его брови приподнимаются.

— Тогда в следующую пятницу?

Слова застают меня врасплох, хотя разговор именно к этому и вел. Он правда меня приглашает. Сам. Не Элоиза тащит меня на завтрак и не Лена втягивает в пицца-вечер. Это он. И в этом больше смысла, чем во всем, что он говорил до этого.

Это приглашение к большему. Больше дружбы. Больше времени вместе.

И я должна признаться себе, что мне это нравится.

— Договорились, — отвечаю я.

Девочки ложатся в траву и показывают на небо, где в темноте начинают мерцать первые звезды. Я понимаю, что пора укладывать их спать.

Я встаю, чтобы собрать тарелки, но Финн останавливает меня, кладя руку на мою.

— Я сам.

Стул скребет по каменной плитке, когда он поднимается и начинает складывать тарелки. Его крепкая грудь задевает мою руку, когда он тянется через стол, а ладонь ложится между моими лопатками, чтобы удержать равновесие. От этого прикосновения тепло разливается по самым одиноким уголкам моего тела. С ним так близко трудно дышать. Запах шалфея и мыла окутывает меня.

Когда он выпрямляется, я поднимаю взгляд. Нить между нами натягивается, тянет ближе, будто я больше не управляю собственным телом. Воздух звенит, пока мы молча смотрим друг на друга. Его темно-синие глаза опускаются к моим губам. От его сосредоточенного взгляда я машинально облизываю их.

Пронзительный крик Элоизы вырывает меня из оцепенения. Финн отводит взгляд, убирает руку с моей спины и ставит тарелки на стол. Элоиза подбегает к нам, плача, что Эйвери ударила ее локтем по носу.

Я глубоко вдыхаю, стараясь унять бешеный пульс, пока Финн опускается на колени и гладит Элоизу по спине.

— Все хорошо, пиккола. Знаешь, Милли тоже недавно заехала мне по носу, — говорит он и подмигивает мне через ее плечо.

— Это случайно! — рыдает Эйвери. — Я показывала на звезды и задела ее.

Она бежит ко мне, и я приседаю, ловя ее в объятия. Она утыкается лицом мне в шею, и ее слезы мочат мою кожу.

Она пришла ко мне, уверенная, что я могу ее утешить.

Я перебираю кончики ее волос, и губы приоткрываются от удивления, когда она успокаивается.

Я смотрю через ее плечо и вижу, как Финн наблюдает за мной, прижимая к себе Элоизу.

Мы словно отражение друг друга — на корточках, успокаиваем девочек.

В животе щемит, будто я на вершине американских горок, готовая сорваться вниз. Мир вдруг выглядит иначе, прежде чем я лечу вперед — в неизвестность.

Глава 13Финн

Гул блендера действует на нервы, когда я вхожу в «У Мэгги», как в тумане. Усталость замедляет шаги. Сегодня утром Элоиза разбудила меня ни свет ни заря в редком дурном настроении — носилась по дому и хлопала дверями, потому что не могла найти Муси, свою любимую мягкую игрушку.

Я становлюсь в очередь за женщиной с каштаново-рыжими волосами. Это не Милли — эта женщина почти на тридцать сантиметров выше, — но цвет волос все равно вызывает в памяти лицо Милли.

Последние две недели проходят в тумане пятниц.

Суббота, воскресенье, понедельник, вторник, среда и четверг — обычные дни. Спокойные, привычные.

Но пятницы золотые, потому что рядом Милли.

В пятницу после нашей пиццы она пришла и испекла с нами печенье с шоколадной крошкой.

А в прошлую пятницу научила меня готовить курицу альфредо. Она даже сделала несколько овощей, и девочки настороженно попробовали их по кусочку. Милли наблюдает и руководит мной в каждом рецепте со своего неизменного барного табурета.