Айрис кивает. Улыбка мягкая, но до глаз не доходит. Будто что-то происходит, а она мне не говорит.

Она… переживает.

Я лихорадочно пытаюсь понять, что не так. Но кроме того, что я не на маяке, не могу сообразить, что заставляет ее выглядеть так, будто она каждый раз терпит невыносимую боль, приходя ко мне.

— Пока, Айрри, — кричу я, когда она переступает порог.

Сестра оборачивается, машет рукой и исчезает.

— Так, ну что ж, — Монти снова появляется в поле зрения. — Пойдемте на следующую проверку.

— Давайте, — говорю я и иду за ним в палату.

Он кивает, придерживает дверь, и я вхожу, чувствуя себя скорее ребенком, чем взрослым мужиком, который двадцать лет выживал в одиночку на настоящем острове.

Черт.

Ощущение, что я жду, когда грянет гром. И это бесит.

Кожа словно стала тесной.

В тишине палаты раздается тихий стук.

— Войдите, — бросаю, не глядя на дверь.

Входит Джеймисон, хвост поджат как надо. Видно, сестра его как следует отчитала. Так ему и надо. Тоже мне, профессионал. Знаю, я не самый любимый человек в городе со времен истории с Авой, но черт возьми, он один из немногих наших врачей. Это хоть что-то да значит.

Он жестом предлагает сесть, и я сажусь на край кровати, пока Джеймисон подтаскивает единственный стул ближе.

— Итак, физические показатели у вас отличные. Осталось проверить когнитивные функции.

Я сверлю его взглядом, а он качает головой.

— Вы с сестрой два сапога пара. Но, Кэллам, я не могу вас выписать, пока не оценю, как сотрясение повлияло на вашу голову.

Тяжело вздыхаю.

— Ладно, давайте.

— Хорошо. Какой сейчас год?

— Две тысячи двадцать второй.

Не моргнув, он продолжает:

— Кто сейчас президент?

— Джо.

— Сколько вам лет?

— Только что исполнилось сорок.

Джеймисон поднимает глаза от планшета, лицо у него каменное.

— Хорошо. А что вы помните последним перед аварией?

— Я…

— Не спешите.

— Теплицу. Я закончил пристройку сзади, для трав и съедобных цветов.

— Понятно, спасибо. Подождите минуту.

Он встает и выходит из палаты.

Я жду, пока он подходит к стойке медсестер. На лице медсестры проступает удивление, когда он что-то ей говорит. Она хватает трубку телефона и начинает звонить.

Джеймисон возвращается, закрывает за собой дверь и снова садится.

— Мы позвали Айрис обратно. Нам нужно кое-что уточнить у нее. Вы не против?

— Эм, конечно. Что-то не так?

— Есть небольшие расхождения. Если мы их проясним, сможем точнее оценить последствия.

— Значит, все-таки что-то не так.

— Послушайте, Кэллам, травмы головы у всех протекают по-разному. То, что для одного норма, для другого может быть серьезной проблемой. Айрис знает вас лучше всех, вот и поможет нам разобраться.

Он хлопает меня по плечу, будто мы с ним лучшие друзья, и растягивает на лице самую жалкую улыбку, какую я только видел. Потом оставляет меня в тишине, которую сам же и нарушил своей выворачивающей мозг глупостью.

Надеюсь, Айрис еще раз как следует его отчихвостит, когда придет.

Черт.

И тут до меня доходит — он так и не сказал, прошел ли я проверку.

3

ЭВИ

Свет линзы Френеля скользит по моему свернувшемуся, дрожащему телу, пока первые теплые лучи дня раскалывают небо. Я крепко зажмуриваюсь.

Слава богу.

Наручники на запястьях звякают о деревянный пол при каждой дрожи. Ровная, бесконечная мелодия плена. Надеюсь, Т сгнил в той постели, где спал прошлой ночью. Надеюсь, его больной разум треснул, и он…

Замки по ту сторону двери в фонарной комнате глухо стукают о дерево.

Значит, не повезло.

Я раз пытаюсь сесть, потом еще раз, отползаю к дальней стене. Будто это меня спасет. Дверь открывается, и долговязый бледный мужчина с подносом в руках крадется ближе, огибая основание лампы, наклоняется и подталкивает поднос ко мне.

— Доброе утро, Ба… Эви.

Я не свожу с него глаз. Потому что не настолько глупа, чтобы отвлечься на еду, по которой ноет мой желудок.

Он приседает на корточки.

— Съешь что-нибудь, а потом… Может, спустишься вниз? Ты замерзла. Могли бы немного полежать вместе. Пока солнце не прогреет день.

Мое сердце начинает колотиться быстрее, когда он проводит костлявой рукой с длинными ногтями по сальным волосам.

— Нет, спасибо, — выдавливаю я.

— Эви. — Он придвигается. Я отодвигаюсь. — Тебе холодно. Не обязательно все усложнять, драгоценная девочка.

— Не смей меня так называть!

Ярость проносится по венам, обжигая каждую клетку.

Его челюсть сжимается. В бледно-голубых глазах мелькает обида, прежде чем он хватает поднос и ставит стакан воды на основание лампы, направляется к двери.

— Значит, по-плохому, Эви.

Дверь захлопывается.

Замки щелкают.