— Да? И как вы познакомились?

— Ливви. Она мой редактор. — В ее лице нет ни намека на ложь.

Я скрещиваю руки на груди.

— Ливви твой редактор?

— Да. Уже больше шести лет.

— То есть с тех пор, как тебе было двенадцать? — я приподнимаю бровь.

Ее рот приоткрывается, изумление и возмущение искажают красивое лицо.

— Прости, — говорю я, сдерживая смех. — Внутренняя шутка, наверное.

Внутри моей же головы.

— Между прочим, она редактировала мой дебютный роман, когда мне было двадцать два. И все книги после. Мне двадцать восемь, а не восемнадцать.

— Ну да, конечно.

Ее брови хмурятся, она снова смотрит на бабочек.

— Может, оставить тебя с твоими друзьями? — я киваю на куст, кишащий мелкими желтыми насекомыми.

Она качает головой, поджимая губы.

— Ладно, Эви. Расскажи об аварии, в которую ты попала.

Понимаю, допрос с пристрастием. И понимаю, что веду себя как сволочь. Но все вокруг ходят на цыпочках, прячут от меня целую жизнь. По мне, это почти то же самое, что врать. Хотя моего мнения никто не спрашивал…

— Об аварии? — переспрашивает она, и дрожь в голосе выдает, что к этому разговору она не готова. Судя по тому, как голос сорвался, и правда не стоит.

— Из-за которой ты оказалась вся побитая у Айрис, а потом здесь. Зачем? Восстанавливаться? Помогать? Как ты вообще оказалась на этом острове, Эви?

Она обнимает себя за плечи и опускает взгляд.

Черт. Перебор.

Надо остановиться.

Надо дать ей самой разбираться со своим прошлым, в своем темпе. Скорее всего, это вообще ко мне не имеет отношения. По тому, как она смотрела на разбитое стекло в фонарной комнате, я решил, что это автокатастрофа.

Но ее вещи в моем доме. Она была в той лодке, что я нашел?

Сам понимаю, что хватаюсь за соломинки.

И это закручивает меня, как волчок. Кружит без конца, пока в какой-то момент не обрушивается, стоит только остановиться на мгновение.

— Это была автокатастрофа. И я бы предпочла оставить историю в прошлом, где ей и место, если ты не против.

Она проходит мимо, задевая меня плечом. Я замечаю серебристую пелену слез в ее глазах, когда она уходит от меня так быстро, как может. Дверь теплицы закрывается с шумом, и я опускаю голову.

— Черт.

Неужели я правда готов разрушить чужой покой, лишь бы найти свой? Мне нужно извиниться. Господи, это было лишнее.

Иду к домику. Заглядываю — пусто. Направляюсь в дом. В гостиной никого. Поднимаюсь по лестнице через две ступеньки, но и в моей комнате, и в ванной пусто.

Она могла пойти наверх?

Да ну.

Поднимаюсь по винтовой лестнице и вхожу в фонарную комнату. Она стоит у стены круглого помещения, яростно вытирая слезы со щек. Жалюзи сияют в утреннем солнце. Светлая комната резко контрастирует с тучами в ее красивых карих глазах.

— Я не хочу об этом говорить, Кэллам . — Она даже не смотрит на меня.

Я прислоняюсь к дверному косяку.

— Прости, это было лишнее. Ты мне ничего не должна. Хочешь держать свои вещи у меня в доме — пожалуйста. Я все не так понял. Решил, что мы…

Теперь она поворачивается ко мне.

— Что ты решил?

Я смотрю на напряженное выражение ее лица и передумываю.

— Ничего. Я ничего не решил.

Отталкиваюсь от косяка и спускаюсь по лестнице.

Ну, положила она свои вещи в моем доме. У нее нет ванной. Ей здесь просто удобно. Вот и все.

Она слишком красивая, слишком молодая и слишком умная, чтобы застрять на острове с угрюмым смотрителем маяка.

Боже, какой же я идиот.

Нет, правда идиот.

Лучше держаться от нее подальше. Через три месяца будет осмотр, она уедет домой, а я вернусь к своей одинокой жизни. Как мне и нравится.

Чтобы отвлечься, проверяю метеостанцию и передаю ежедневную сводку на пост по радио. Потом иду к запертому сараю. Уже несколько месяцев собираюсь попросить Эма помочь мне разобрать этот старый хлам. Поворачиваю кодовый замок, снимаю цепь с ручек.

Старые, выцветшие двери сами распахиваются, будто ждали этого, затаив дыхание. Внутри — пыль и груды вещей, которые когда-то что-то значили. Ящики с книгами, старые пластинки, всякая утварь, которой я годами не пользовался. Но меня интересует только одно в глубине.

Подхожу к массивному силуэту под простыней. Ткань пожелтела и местами порвалась. Одним рывком стягиваю ее, и вокруг взлетает облако пыли. Я кашляю, разгоняя ее рукой. Пыль оседает, и передо мной стоит мой любимый «Индиан Чиф» — там же, где я оставил его почти двадцать лет назад.

Даже под слоем грязи он тянет за сердце.

Я обхожу мотоцикл, замечая, что с ним сделали годы простоя, и в голове вспыхивают воспоминания о скорости и ветре в волосах. Ава держится за мою талию, смеется, потом прячет лицо у меня на шее, пока мы мчимся по шоссе. Без цели, просто потому что нам хорошо вместе.

Счастье — это мужчина, его мотоцикл и девушка, прижимающаяся к его спине.