Именно так, как они это делают. Я бы сейчас душу продала за один такой. Неофициальный летний напиток Нью-Йорка. Фруктовый сок, сладкий порошковый лимонад и четыре, а то и пять, а то и шесть видов самого дешевого алкоголя, взбитые в ледяную кашу. Гарантированное веселье. Пару лет назад на параде гордости я очнулась в разгар вечеринки на кухне у совершенно незнакомого человека в Вест-Виллидж в четыре утра. Сколько таких коктейлей для этого понадобилось? Понятия не имею. Я сбилась со счета, и с сознания, после третьего.

— Платье у тебя есть, да?

— Ага. Все готово, и я даже купила дорожный отпариватель.

— Ты когда уезжаешь?

Новая волна паники.

— Э-э, в четверг?

Она хмурится.

— В день приветственного ужина?

— А, нет. В среду.

Она смотрит на меня.

— У тебя до сих пор нет способа туда добраться?

Черт.

— Есть. Ну, почти, — поспешно поправляюсь я, увидев ее лицо. — Но смотри, Сливка. — Я показываю ей телефон. — Я поставила напоминание купить билет на поезд сегодня вечером!

— И сколько сейчас стоят билеты?

— Не переживай об этом, Сливка.

Мэй задумчиво мычит, чуя подвох за километр, несмотря на то что я злоупотребляю ее любимым прозвищем.

— Пожалуйста, просто убедись, что приедешь вовремя к приветственному ужину, — тихо говорит она.

Это ранит. Не потому, что она просит. А потому, что ей вообще приходится просить. Потому что она по-прежнему допускает вероятность, что я все сорву или облажаюсь. Единственное, что она сказала мне после катастрофы на помолвке, было натянутое: «Пожалуйста, больше так не делай». И вот мы здесь. И она не ошибается.

— Конечно я буду на приветственном ужине, Мэй, — говорю я, стараясь звучать увереннее, чем себя чувствую. — Моя сестра-близняшка выходит замуж.

За придурка.

— Я буду рядом с тобой на каждом шагу, — добавляю я, и в этот момент я правда так думаю всей душой.

— Эй, — вдруг резко говорит Том, и мое сердце ухает куда-то в живот. Я что, сказала «придурка» вслух?

— Э-э…

— Эй, — раздается голос у меня за спиной, и сердце продолжает падать, падать и падать, пока не ощущается уже где-то в районе кишечника, словно его сейчас придется из себя выдавить.

Я поднимаю взгляд вправо и во второй раз в жизни оказываюсь в тени Нико Джаннуцци. Но на этот раз — буквально.

Мэй и Том вскакивают, чтобы его обнять, а я будто приросла к песку. В голове лихорадочно перебираю отговорки, чтобы уйти. Я больна? Могу быть больна. Кажется, сейчас везде ходит грипп. Он легко распространяется через… жару. Летнюю жару. Очень заразен летом, когда все на улице, на свежем воздухе.

— Энни, — Нико удостаивает меня вниманием, глядя сверху вниз, а я сижу у его ног, и от того, как звучит мое имя у него во рту, во мне включается все, что отвечает за драку. Только драка, никакого бегства — будто он вытаскивает из меня все гадкое, и мне хочется только одного: сцепиться с ним и расцарапать ему лицо к чертовой матери.

Это звездный час сестры Энни. Ты используешь каждую каплю своей силы, чтобы продолжать сидеть на этом полотенце и не вскарабкаться на его горилльи плечи, не выдрать ему глаза из орбит и не задушить его одними только бедрами, говорит она себе.

— Привет, — выдавливаю я сквозь зубы.

Мэй ухмыляется, явно все еще лелея свою многолетнюю теорию о том, что я тайно влюблена в эту переросшую обезьяну.

Я в ответ натягиваю каменную улыбку.

К счастью, Нико, похоже, чувствует запах моей ярости, какой-то первобытный сигнал тревоги, который несет ветер, поэтому он расстилает свое полотенце как можно дальше от меня — по другую сторону от Тома и Мэй.

Теперь единственный раз за четырнадцать лет, когда я видела этого придурка, был на темной крыше, так что я внезапно благодарна своим солнечным очкам — идеальному прикрытию, чтобы разглядывать его исподтишка.

И это, честно говоря, обидно, потому что выглядит он до неприличия хорошо, почти вызывающе красив. Он всегда был крупным, может, играл в футбол или что-то такое, но теперь он словно оформился и уплотнился, превратился в сплошные крепкие, жесткие линии, и я невольно думаю, как легко он мог бы швырять меня — прошу прощения, футбольный мяч — по полю. Волосы все такие же густые и растрепанные, на лице щетина — небрежная, ленивая, и от этого только сильнее подчеркивается резкая линия челюсти. Одежда выглядит дорогой и сидит на нем отлично. Его солнечные очки — у которых хватает наглости быть дизайнерскими — вопят о непринужденной уверенности, как и почти прозрачная белая льняная рубашка на широких плечах, с рукавами, закатанными ровно настолько, чтобы дразнить видом сильных предплечий. Не могу дождаться, когда он ее снимет.

Энни.

Сестра Энни строго одергивает меня.

Хватит. Я временно соблюдаю воздержание, а не умерла.

— Кто-нибудь хочет есть или пить? — спрашивает Нико, все еще в одежде.

— А что у тебя есть? — интересуется Том.

Нико достает большой коричневый бумажный пакет, снизу пропитанный жиром.

— Картошка фри. Домашняя. Сам только что сделал.