— Все нормально, милая, — говорю я. — Это было давно. Я все еще скучаю по нему, но уже становится легче. Сейчас со мной все хорошо. У нас все хорошо.

Энни кусает нижнюю губу.

— Когда он умер?

— Что?

— В каком месяце? — шепчет она.

— А. — Я чешу затылок. — В мае, в одиннадцатом классе.

Ее лицо меняется. Она будто сжимается в себе.

— Что? Что случилось?

Энни выходит из машины, хлопает дверью и быстрым шагом уходит в лес.

18

Энни

Он сделал это не нарочно.

— Энни.

Он не разрушал твою жизнь.

— Энни!

Ты сама ее разрушила.

Я оборачиваюсь и иду к нему, к его теплу, надежности и заботе, к его глазам, полным тревоги. Но в последний момент передумываю. Черт. Я… черт. Я снова отворачиваюсь, наугад нахожу указатель тропы и иду к нему.

— Энни! — его голос прорезает лес, шаги хрустят по сухим листьям и веткам.

Он хватает меня за руку и разворачивает к себе.

— Милая.

Я выдергиваю руку и понимаю, что плачу.

— Поговори со мной, — требует он.

— Нет.

— Черт, поговори со мной, Энни.

— Нет.

Он глубоко вдыхает, его огромная грудь поднимается и опускается. Когда он говорит снова, слышно, как он изо всех сил держит себя в руках.

— Я был бы благодарен, если бы ты не превращала новость о смерти моего отца в что-то про себя, не объяснив, что происходит.

И тут во мне что-то рушится.

— Прости, Нико. — Я вытираю лицо. — Черт, прости. Прости.

Он раскрывает руки.

Я не колеблюсь.

Он обнимает меня, и на этот раз я тоже сжимаю его в ответ. Мы стоим так, переплетенные, среди плохих, искаженных, неверных воспоминаний. Но есть еще его запах — чистое мыло, теплая кожа, — тихий шепот утреннего леса и ровный стук его сердца у меня под щекой.

Наконец я отстраняюсь.

— Мне так жаль твоего папу, Нико.

Нико берет мое лицо в свои большие ладони, во второй раз вытирает слезы под глазами. Его глубокие карие глаза ищут на моем лице источник боли, будто он может все исправить, хотя утешать должна я его.

— Пойдем, — говорит он, опуская руки только затем, чтобы переплести пальцы с моими и повести меня дальше по тропе.

Он не отпускает.

— Что сейчас произошло? — спрашивает он позже, явно давая мне время. Снова.

Я медленно выдыхаю. Переступаю через корень.

— Я не знала.

— Чего? Что папа умер? — Он смотрит на меня сверху вниз. — Откуда тебе было знать? Я никому не рассказывал. Ну, кроме учителей и директора. Просто ушел из школы до конца года. Это как раз во время того проекта по химии, который мы… — Он осекается.

Лицо Нико меняется. Его озаряет понимание.

Я оглядываюсь. Мы стоим у края, будто у конца света. Внизу — огромная сверкающая чаша старого карьера. Глубокая, неподвижная вода. Каменные стены, кольцо зелени по краю, деревья будто охраняют тайну. Тишина гудит, густая и живая.

— Во время проекта по углубленной химии и физике, которые мы делали вместе, — ровно заканчиваю я. — Эти предметы были нужны мне для поступления. Проекты, которые я в итоге делала одна. Я их провалила и завалила весь средний балл за год. А когда я спросила учителей, что с тобой случилось, мне сказали, что ты больше со мной не работаешь. Что ты уже все сдал. Один. И получил высшие оценки.

Я сухо усмехаюсь — без злости, только сожаление и обида. Не на него. Не на мальчишку, который разрушил мою жизнь. На себя. На девчонку, которая сама себе ее разрушила.

— Черт, — хрипло выдыхает он.

— Ты не отвечал на сообщения и звонки, — продолжаю я. — Я даже приходила к тебе домой. — Я качаю головой. — Дверь открыла твоя сестра. Я спросила, вернешься ли ты в школу и сможешь ли помочь мне закончить проекты. Она посмотрела на меня, как на сумасшедшую.

Я замолкаю. В горле сжимается.

— Она сказала, что ты недоступен. Сказала… — Я сглатываю. — Сказала: «Какие еще проекты? Нико это не нужно. Нико…»

Я смотрю на него. Он уже понимает.

— «Нико станет лучшим учеником выпуска. Его ничто не остановит. Ни вещи. Ни люди».

Остальное я не произношу. Тогда я решила, что он меня подставил. Но теперь понимаю: выражение лица его сестры было не злым. Это было лицо горя.

— Остальное ты знаешь, — бормочу я.

В выпускном классе, после того как я почувствовала себя преданной и выброшенной, я выместила все на нем. На идеальном отличнике с идеальной семьей. А после школы все покатилось вниз.

— Я не знаю остального, — мягко говорит он. — Расскажи, Энни. Впусти меня.

Откройся. Я запускаю пальцы в волосы, сжимаю их на макушке, будто могу вырвать стыд с корнем. Я подхожу к самому краю, где солнце ослепительно, жестко, ярко до боли бьется о воду.

И все внутри меня поднимается наружу.

Но мне кажется, дело не в этом. Не в том, что боль невыносима или тишина оглушает, и не в прочей банальной чепухе.

А в том, что он все еще здесь.