Он видел меня в худшем виде — мерзкую, проблемную Энни — и принял это. Может, даже полюбил. Не отшатнулся. Обнял. Сказал, что я — это я. Что я Энни Ли.

И, может быть, захотел частичку этого для себя.

Где-то между Бруклином и Даремом, в кабриолете и старом седане, мой злейший враг вырезал внутри себя место по форме Энни.

И я больше не могу держать остальное в себе. Не теперь.

Потому что Николас «Нико» Джаннуцци, мой самый давний противник, каким-то образом единственный, кому я хочу это отдать.

— В школе я так себя загоняла, что забыла, как дышать, — начинаю я.

Я чувствую, как Нико встает рядом — тихий, надежный страж. Мы стоим плечом к плечу и смотрим на воду.

— Одних отличных оценок было мало. Мало было углубленных классов. Я должна была стать лучшей ученицей выпуска, как ты помнишь. Ученический совет, волонтер года, призовые эссе на темы, которые мне были безразличны, потому что иначе родители бы меня уничтожили.

Он поворачивается ко мне.

— Уничтожили — это как?

Я качаю головой.

— В прямом смысле?

— В том числе, — признаюсь я. — В основном словами. Меня не избивали всерьез, но… по мелочи. Может, дело в культуре, — добавляю я неуверенно, сама не понимая, зачем их защищаю. Но так росли многие из нас.

Он шумно выдыхает.

— Энни… милая. Мне так жаль. Это только в школе?

— С детства было так.

— Какого черта, Энни? А Мэй? Почему?

Я вдыхаю прохладный, горько-красивый воздух леса, чтобы набраться сил.

— Только меня. Не Мэй. Я старалась, чтобы не её. С детства я брала все на себя, чтобы ей не доставалось. Я прикрывала её. Тем, что была громче, умнее. Лучшей. Я не хотела быть лучшей. Я должна была быть лучшей. Я брала на себя все — их внимание и их гнев — лишь бы они оставили Мэй в покое. Я получала пятерки, чтобы именно меня упрекали за четверку с плюсом. Я огрызалась и спорила, чтобы на Мэй лишний раз не смотрели — она была хорошей. Тихой, послушной, идеальной. Я играла на фортепиано и скрипке лучше всех, чтобы Мэй спокойно сидела вторым кларнетом.

— Мне нельзя было быть обычной. Нельзя было отдыхать. Чтобы Мэй могла быть обычной. Чтобы она могла отдыхать. Поэтому я и рвала жилы. — У меня вырывается горький смешок. — И ради чего? Чтобы поступить в Гарвард и стать их блестящим трофеем? — Я качаю головой. — Не поступила. Свалила вину на средний балл. На тебя. Поступила в Нью-Йоркский университет, и как только вырвалась из-под их крыла, переехала в общежитие и развалилась. Ни правил, ни родителей, ни давления? Я одичала.

Мой голос становится тише.

— Я взорвалась. Никакого комендантского часа, никто не дышит в спину, никто не следит. Я тусовалась в лучшем городе для вечеринок. Мало спала, много пила, спала с людьми, которые мне даже не нравились, лишь потому, что они могли что-то дать. — Я качаю головой. — Даже если это была всего лишь смешная история наутро.

Меня накрывает горячий, удушающий стыд, но пальцы Нико касаются моих. Мягко. Намеренно.

— Все мои отношения были сделкой. Внимание в обмен на подтверждение собственной ценности. Секс в обмен на близость. Связи в обмен на статус. Мы использовали друг друга как социальную валюту. И я убеждала себя, что заслужила это — после всего мне положена была своя порция хаоса. Я имела право быть эгоисткой.

— После школы я, конечно, была для родителей сплошным позором. Зато пришла очередь Мэй блистать. Она расцвела. И я так ею гордилась — я и сейчас чертовски ею горжусь — но… Но я продолжала махать кулаками, снова и снова, и мои глупости начали бить по ней. Мы тогда жили вместе в Чайнатауне. Она возвращалась с учебы по программе МВА и заставала меня в своей постели с каким-нибудь случайным типом. Или приходила домой, а меня не было вовсе. Днями. Я не отвечала на звонки. Или она не могла работать, потому что у меня дома толпились люди. В таком духе.

— Она заставила меня вернуться домой, даже если там был ад, потому что мне снова нужна была жесткая структура. Она отправила меня к психотерапевту. Она заставила меня взять себя в руки. Пришла ее очередь присматривать за мной. А потом… — Я шумно выдыхаю.

— Помолвка, — заканчивает за меня Нико.

— Помолвка, — подтверждаю я. — А потом…

— Это.

— И это.

Нико заключает меня в объятия. Во всем этом.

— Спасибо, что рассказала остальное, — тихо говорит он.

Я качаю головой.

— Это не… Кажется, я еще не закончила.

Его руки сжимаются крепче.

Я цепляюсь за него, вдыхая эту горько-красивую смесь худшего врага и спасения, прямо в легкие, в кровь.

— Я либо ничто, Нико, — говорю я, — либо просто чертовски плохой человек.

Меня удивляет, что вслух это звучит проще. , будто уже не так давит на ребра.

Нико прижимает меня сильнее. Его тело обволакивает меня, как броня, будто он хочет сражаться с этой мыслью вместо меня. Но пока молчит.