Он вскакивает с кровати, начинает ходить по комнате, запускает руку в волосы, будто ему осталось секунды до срыва.

— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь! Я стараюсь. Я правда, черт возьми, стараюсь. Мы только что чуть не занялись сексом, — рычит он, с болью в лице, указывая на кровать, туда, где это почти случилось, — и ты сразу жалеешь, говоришь, что это была ошибка, хотя это я проснулся от того, что ты терлась о мой член, а потом ты еще и оскорбляешь меня?! Почему тебе обязательно нужно устраивать скандал вообще без причины?

— Причина всегда есть, — бормочу я.

— Ну так, — огрызается он. — Просвети меня.

Я смотрю на него, грудь тяжело вздымается, руки сжаты в кулаки. Я могла бы рассказать. Могла бы вскрыть каждую рану, каждый страх, объяснить, почему я не могу позволить ему быть добрым ко мне.

Но я молчу.

Он смотрит на меня долгую секунду, потом тяжело выдыхает — в этом выдохе и злость, и разочарование.

— Мы выезжаем через тридцать минут, — бурчит он. — Приведи себя в порядок.

Я не уверена, про чемодан он или про всю мою чертову жизнь. Скорее всего, и про то и про другое.

Он уходит в ванную, а я остаюсь одна с глухим гулом адреналина в крови. Только от этого подъема совсем не хорошо.

Я сваливаю слезы на многое.

Книга, которую я читаю, ужасающе грустная — совсем не легкое чтение для пляжа или дороги. Особенно не в тесном временном седане с паршивым кондиционером, где негде спрятаться. Я не могу перестать думать о письме Шефу. О внезапном появлении того самого парня, с которого началось падение моей жизни. Я не могу перестать думать о своем полном отсутствии самоконтроля, мне стыдно, что я не продержалась и года в режиме Сестры Энни, потерлась о своего злейшего врага уже в первый день рядом с ним, просто потому что мне было скучно, одиноко и паршиво. Наверное, я еще и отхожу после того, как этот придурок на меня орал. А теперь я заперта в четырехдверной эмоциональной скороварке вместе с этим придурком — парнем, который все разрушил.

И я здесь только как извращенный способ спасти Мэй. А она все равно думает, что я разрушу ее свадьбу. И она права.

И знаете что еще? Я ненавижу Сестру Энни. Что она вообще хорошего сделала для меня за этот год?

Потому что мне чертовски плохо.

Я смотрю в окно и украдкой пытаюсь вытереть глаза.

Но рядом Чертов Доктор Нико.

— Эй, — тихо говорит он. Кладет свою большую медвежью лапу мне на колено. — Ты как, милая?

Я закрываю глаза и на секунду позволяю себе утонуть в этой теплой вязкости внутри и тяжести его ладони, прежде чем снять его руку и переложить ему на бедро.

— Я тебе не милая, — предупреждаю я.

Он вздыхает.

— Прости за утро, Энни.

Звучит искренне, но слишком поздно.

— Я плачу не из-за тебя, Нико, — огрызаюсь я. — Этим я уже отзанималась в школе.

— Тогда из-за чего ты плачешь?

Я шмыгаю носом и отодвигаюсь от него как можно дальше.

— Из-за книги, — решаю сказать.

— А.

— Она прекрасная.

— То есть хорошие слезы?

— Это точно не «Нико Джаннуцци разрушил мои шансы поступить в Гарвард» слезы, — не могу не прошипеть я. — Там были «рыдаю навзрыд, так что меня рвет» слезы.

К его чести, он медленно выдыхает, изо всех сил стараясь держать себя в руках.

— Может, тогда поговорим о том, о чем все молчат?

— О чем именно? — Я в школьные годы не полезу. — О том, что я твой худший кошмар и самая мокрая мечта? — язвлю я. — Или о том, как провинциал переспал с кучей профессоров, чтобы получить докторскую?

Он смотрит на дорогу перед нами так долго, будто проходят минуты.

Я ерзаю на сиденье, ковыряю потрепанную кожу, а напряжение в воздухе колет кожу.

— Почему ты такая? — наконец тихо спрашивает он.

Это как пощечина словами. Боевая Энни внезапно немеет. Легкие сжимаются. Я не отвечаю. Почему ты такая, Энни? Возьми себя в руки, Энни. Старайся лучше, Энни. Будь лучшей, Энни.

— Господи, Энни. Ты же понимаешь, как это изматывает, — говорит он. — Тебе это кажется смешными мелкими уколами, но… — он качает головой. — Ты клюешь и ковыряешь, клюешь и ковыряешь, пока я не чувствую себя огромной, зияющей раной.

Перестань всем портить жизнь, Энни. Я смотрю в окно, так сжимая кулаки, что ногти впиваются в ладони. Эгоистка, зацикленная на себе Энни. Никчемная, глупая девчонка.

— Ты знала, что после того, как ты все детство травила меня за то, как глупо я говорю, я целый год пытался избавиться от акцента?

У тебя отлично получается унижать людей, Энни.

— Ты знаешь, что в выпускном классе я старался не ходить по коридорам, лишь бы не попадаться тебе на глаза, чтобы ты снова меня не унизила?

Сбавь яд, Энни.

— Вот это и есть огромная, зияющая рана, — говорит он.

— Ты меня подставил, — наконец шепчу я. Слова сами вылетают.