Меня словно тараном бьет осознание. Это же мои слова. Те самые, которые я ляпнул на пляже, когда был зол.

Я снова смотрю на нее. На эту нарочитую беспечность в позе и улыбке. И если я все правильно понимаю… Не может быть. Но ей больно. Колючей, ершистой Энни Ли, у которой кожа толще брони и которую даже в восемь лет не пугал никто — она тогда двинула в пах пацану вдвое больше себя за то, что он толкнул мою младшую сестру, — ей больно из-за моих слов.

— Энни…

— А может, ему нравятся чирлидерши или кто-то вроде того, — перебивает она. — И уж точно не вот это.

Она проводит рукой вдоль своего тела, указывая на татуировки, покрывающие ее с головы до ног.

— Ты же вроде играл в футбол в школе?

Чего?

— Если под футболом ты имеешь в виду «Подземелья и драконы», — медленно отвечаю я.

Она хмурится.

— Мне казалось, ты был тупым спортивным качком в Стайвесанте.

— Энни, я был первым по успеваемости. Ты это знаешь, так что хватит уже. И вообще, я был капитаном школьной команды по научным олимпиадам и по математике. А еще председателем шахматного клуба и клуба научной фантастики.

Энни смотрит на меня недоверчиво и с легким ужасом.

— Ты что, не занимался спортом?

— Кажется, я какое-то время играл в настольный теннис, — чешу затылок. — Но я вообще-то о другом…

— Так, — говорит Джино, хлопнув в ладони и перебивая меня, — похоже, вам двоим есть что обсудить, так что идите-ка за стол, а я принесу поесть.

Он подталкивает меня к свободному столику, и Энни идет следом.

Мы садимся. Я разглядываю ее, а она смотрит прямо мне в глаза, снова с вызовом. Не отводит взгляд, не моргает, не отступает. Но я все равно это вижу. Мелькнувшую боль. Уязвимость. Неуверенность. Что-то мягкое. И вот так я понимаю, что должен извиниться перед Энни Ли, моим худшим кошмаром.

По крайней мере, попытаюсь.

— Не надо, — тихо говорит она, перебивая меня. Наконец отводит взгляд. — Я не хочу.

И тут Джино ставит перед нами два стейка с сыром в булке.

— Дейви только что приготовил. Прямо с гриля. Приятного аппетита.

Мы бормочем слова благодарности, а Энни одаривает Джино своей ослепительной улыбкой. Настоящей.

— Так как ты ему во всем этом помог? — быстро спрашивает она, как только он уходит, мгновенно возводя новую стену.

Я не отвечаю.

— Энни. Ну пожалуйста.

Огонь в ее глазах вспыхивает снова.

— Я тебе не «ну пожалуйста».

Я тяжело выдыхаю.

— Ладно. — Мне тут не победить. — Я рассказал ему об одной химической реакции.

Она откусывает огромный кусок сэндвича.

— Обалдеть, — говорит она с набитым ртом. — Это невероятно вкусно.

Я киваю, потому что так и есть.

— Эта реакция происходит, когда белки и сахара взаимодействуют при высокой температуре, создавая сотни вкуснейших соединений. Я объяснил ему основные принципы и дал советы, как улучшить сэндвичи.

— Например?

Я жую и глотаю. И правда, вкус потрясающий.

— Надо помнить, что подрумянивание — это хорошо. Я сказал ему брать тонко нарезанный рибай, потому что прожилки жира быстрее вытапливаются и усиливают румяную корочку. Разогревать плиту как следует. И жарить небольшими порциями, чтобы получалась правильная корочка. Если мяса на плите слишком много, пойдет пар, а он мешает реакции и подрумяниванию.

— И ты просто зашел сюда, как Робин Гуд, и все это ему выдал?

Я пожимаю плечами.

— Вроде того. Я недолго встречался с одной девушкой, которая жила неподалеку. Часто заходил сюда, когда приезжал. Вот и разговорились.

— Милый поступок.

Я смотрю на нее.

— Несмотря на тот дикий образ, который ты себе обо мне придумала, я вообще-то хороший человек, Энни.

— Похоже, эта доброта распространяется на всех, кроме меня, — холодно говорит она.

— Господи, Энни, я хочу извиниться за то, что сказал на пляже, но ты не даешь.

— Потому что дело не только в этом. И даже не в десятой части того, за что тебе стоило бы извиниться. Так что мне это не нужно, Нико, — рычит она.

Я смотрю на нее.

— О чем ты вообще говоришь?

— Забудь, — опасно тихо говорит она. — Я сказала, мне это не нужно.

— У меня от тебя уже голова кругом, — говорю я, проводя руками по волосам. После поездки они и так в полном беспорядке. — Это уже слишком.

— Тогда отстань.

Она с грохотом опускает ладони на стол. Я почти жду, что у нее сейчас иголки вырастут, как у мультяшного дикобраза. Впервые я ясно вижу татуировки на костяшках ее пальцев. На правой руке выбито слово PLUM. На левой — масти карт: на указательном пика, на среднем черва, на безымянном бубна, на мизинце трефа.

— Ладно, — говорю я.

Потому что она права. Мне правда стоит отступить. Моя жизнь и без того уже сплошной цирк. Мне только не хватало добавить в резюме пункт «защитник сексуальной заклятой врагини».