Сама комната не такая уж ужасная. Почти уютная, в стиле потрепанного крысиного логова. Не пахнет сыростью, лямблиями или кровью девственниц.

И все же мы оба смотрим на единственную кровать так, будто она именно этим и пропитана. Кровью девственниц с лямблиями.

— Ну что ж, — объявляю я, — значит, сплю на куче шприцов.

Нико выглядит так, будто вот-вот расплачется.

— Я могу поспать в машине? — пытаюсь помочь я.

— Никто не будет спать в машине. — Он вцепляется в волосы. — Тебе правда совсем не ок? Я могу взять новую машину и отказаться от этой, если нужно.

— И во сколько это обойдется?

Он пожимает плечами.

— На несколько дней, в день обращения… наверное, тысячи долларов.

Я смотрю на красивого, успешного доктора Нико, который забрал меня из подвала родительского дома, где я живу. В тусклом свете дерьмово-коричневой комнаты он выглядит убийственно привлекательно.

— Ты бы заплатил?

— Если тебе некомфортно — да.

Вот черт.

— Я…

Мое тело мгновенно переходит в режим боя.Сестра Энни пытается скрутить прежнюю Энни, потому что та уже пускает слюни от возможности воспользоваться богатым мужчиной ради приятных бесплатных вещей. К счастью, сестра побеждает. Что со мной не так?

— Нет. Я справлюсь. Кровать большая, и нам тут всего на несколько часов.

Все напряжение покидает тело Нико, и я понимаю, как сильно он переживал из-за этого. От этого мне почти становится стыдно. Нет, не почти. Становится. Потому что это напоминание, какой невыносимой я могу быть. Утомительной. Потому что именно такой я и была для людей. Сплошные острые углы и эмоциональные руины. Ураган проблем, от которого люди учатся держаться подальше или ходить на цыпочках.

— Даже меньше часов, чем ты думаешь, — добавляет он, не замечая ничего. — Мне надо в Вашингтон, встретиться с одним шефом в его ресторане. Поедешь со мной? Когда вернемся, останется всего восемь часов, которые нам надо будет провести в этой комнате.

Я моргаю.

— Сейчас десять вечера.

— Ну да, но мы еще не ели. И там меню с двумя звездами Мишлен. Бесплатно. К тому же они закрываются в одиннадцать, а кухни после закрытия — это обычно та еще вечеринка.

О боже. Старая Энни визжит от восторга. Использовать горячего богатого мужика, чтобы попасть на тусовку, где наверняка будут стимуляторы? Записывайте меня. Но сестра Энни снова побеждает и вырубает ее. Сиди здесь.

Нико ничего не знает о моей внутренней борьбе.

— Я пас, — бормочу я.

Он хмурится.

— И что ты тогда будешь есть?

— У меня осталась половина стейка в булке от Джино.

— Ты предпочтешь старый, холодный, размокший сэндвич высококлассному дегустационному меню? Бесплатно?

Не говоря уже о бесплатных напитках, потому что я, вообще-то, прекрасно знаю, что происходит в ресторанах после закрытия. Мне приходится буквально отрывать себя от этого предложения. С тяжелым сердцем я затаскиваю чемоданы глубже в крысиное логово.

Нико делает несколько шагов в сторону, и у меня вдруг ком в горле размером с бейсбольный мяч. Я понимаю, что он просто дает мне пространство, но от этого движения у меня сводит желудок. Потому что именно так люди всегда и делали. Потому что именно такой я всегда и была — колючая, с обломками чувств повсюду, ураган проблем, которого люди учатся избегать.

— Развлекайся, доктор Нико, только не напейся слишком сильно.

— С чего мне напиваться? Мне же завтра с утра пораньше везти твою задницу.

Ах да. У большинства людей есть внутренняя кнопка «стоп».

— Пока, — кричу я, заходя в ванную. — И спасибо, что везешь, — добавляю я, потому что я веду себя хорошо.

Я закрываю дверь и сползаю по ней на пол.

Оглядываюсь и решаю сесть на розовый фарфоровый унитаз вместо пола.

И вот, застряв в убитом мотельном крысином дворце, среди дерьмово-коричневой затирки, треснутого фарфора и зловещего капанья, которое обычно предшествует убийству в заброшенной мясной камере, я решаю, что это, возможно, и есть дно. Конец пути. Великая тоска. Я жила, смеялась, делала поразительно плохие жизненные выборы. И вот я здесь, в плесневелом чистилище, которое так и орет: «Твой психотерапевт был прав».

Я закрываю лицо руками и делаю глубокие, дрожащие вдохи сквозь пальцы. Потом достаю телефон и открываю почту, потому что после всего этого мне отчаянно нужно хоть какое-то утешение в словах Шефа.

Я сухо фыркаю, читая, что он написал. Чем это Али сияет? Сияет — это он так называет самовозгорание с последующим уничтожением небольшого поселка?

Дверь номера захлопывается, и вместо того чтобы закричать «Возьми меня с собой», я начинаю печатать.

От: ali@

Кому: chef@

Я — ходячий ураган серьезных проблем. Но, думаю, на это есть причины. Все копилось, копилось и копилось с детства, через всю школу. Давление и ожидания — отовсюду и от всех. Будь лучшей. Во всем.