После мы лежим, сплетясь, не говоря ни слова и не нуждаясь в словах. Его пальцы чертят ленивые узоры на моей спине, я кладу голову ему на грудь и слушаю, как постепенно замедляется его сердцебиение. Голод утолён, но мои чувства к нему стали сильнее, чем когда-либо.

Чёрт. Возможно, я и правда влюбляюсь.

Какая пугающая мысль.

— Раньше я не понимал, — наконец нарушает уютное молчание Каллахан.

— Чего не понимал? — Я приподнимаюсь на локте, чтобы видеть его красивое лицо.

— Почему в историях вампиров всегда изображают чувственными. — Его пальцы продолжают бесцельно скользить по моей коже. — Я думал, это просто литературный приём, романтизация хищников. Но это не так, верно? Всё… становится ярче. Каждое ощущение, каждая эмоция — усилены.

— Да, — соглашаюсь я. — Отчасти поэтому переход даётся так тяжело. Нужно научиться жить с этой энергией и не быть ею подавленным.

Он обдумывает мои слова, взгляд становится задумчивым.

— Может, поэтому тебя тянуло к пению? Как к способу направить эту энергию?

Вопрос удивляет своей проницательностью.

— Никогда не думала об этом так, но, возможно. Когда я выступаю, могу выпустить часть этой энергии так, что люди это принимают, даже аплодируют.

— Ты великолепна, когда поёшь, — просто говорит он. — Будто становишься чем-то большим, чем сама собой, чем-то стихийным.

Боже, кажется, у меня в груди порхают бабочки. Он и правда видит меня, не так ли?

— А что насчёт тебя? — спрашиваю я. — Может, поэтому ты стал детективом? Чтобы направить свою энергию во что-то полезное?

— Частным детективом, — поправляет он с кривой усмешкой. Потом ненадолго замолкает, будто что-то обдумывает. — Возможно. Мне всегда нужно было всё понимать, наводить порядок в хаосе. Теперь я думаю, не была ли это моя вампирская природа с самого начала — пыталась осмыслить человеческий мир, в который меня швырнули без объяснений.

Я провожу пальцем по линии его челюсти, ощущая лёгкую шероховатость щетины.

— Тебя это тревожит? То, что ты узнаёшь, кто ты, так поздно?

— И да, и нет. — Он вздыхает. — Я злюсь, что меня лишили знания о себе так надолго. Но в каком-то смысле я благодарен. У меня была семья, которая меня любила, нормальное детство. Если бы я знал, что ждет впереди, жил бы я так же полноценно в те годы? Или просто ждал бы перемен?

— А теперь? — спрашиваю. — Что ты чувствуешь по поводу того, кто ты есть? По поводу того, кем мы стали?

Он перехватывает мою руку и подносит пальцы к своим губам.

— Я ещё разбираюсь с этим. Но знаю одно: я не хочу проходить через это в одиночку.

Его честность задевает что-то глубоко внутри меня. Десятилетиями я тщательно держала дистанцию с людьми, зная, что любая привязанность рано или поздно приведёт к потере. С другими вампирами я была не менее осторожна, понимая, как устроены их игры власти и политики, осознавая, что по сравнению со многими из них я слишком молода, а мои взгляды на мир могут ничего не значить для тех, кто видел всё.

Но с Каллаханом эти границы кажутся одновременно необходимыми и невозможными. Теперь мы связаны — обстоятельствами, кровью и чем-то, чему я пока не готова дать название, но что больше не могу отрицать.

— Ты не один, — говорю я, и этих слов мало, чтобы выразить то, что за ними стоит. — Я рядом.

Он притягивает меня ближе, его объятия одновременно и защищают, и ищут защиты.

Мы лежим в тихой темноте, два молодых хищника, неожиданно нашедшие утешение в объятиях друг друга.

Снаружи нас ждет мир со всеми его опасностями. Но сейчас, в этом обшарпанном номере отеля с мерцающим неоновым светом, пробивающимся сквозь потертые занавески, мы обрели покой. Несмотря ни на что, это похоже на возвращение домой.

26

КАЛЛАХАН

Утро наступает на фоне бледно-серого рассвета, неспешно, словно нехотя, уступая место солнцу, свет проникает сквозь тонкие занавески отеля и окрашивает темную комнату в золотистые тона. Лена спит рядом со мной, ее рыжие волосы рассыпались по подушке, как жидкий огонь, а лицо такое умиротворенное, каким оно редко бывает, когда она бодрствует. Я наблюдаю за тем, как медленно поднимается и опускается ее грудь, удивляясь, как такой сильный человек может казаться таким уязвимым во сне.

Прошлая ночь что-то изменила между нами. Обмен кровью, последовавшая за этим близость — все это породило связь, которую я ощущаю под кожей, словно ток. Даже сейчас, спустя несколько часов, клянусь, я чувствую ее эмоции, улавливаю обрывки ее снов, словно шепот, который едва можно расслышать.

Я протягиваю руку и заправляю прядь волос ей за ухо. Она вздрагивает от моего прикосновения, ее темно-карие глаза распахиваются. На мгновение она кажется сбитой с толку, затем ее взгляд встречается с моим, и она улыбается — искренней улыбкой, которая преображает ее лицо, придавая ему мягкость, которую редко кому удается увидеть. Это заставляет мое сердце замирать.

— Доброе утро, — бормочет она хриплым ото сна голосом.

— Доброе утро, котенок, — отвечаю я, проводя пальцами по изгибу ее плеча. — Хорошо спала?

Она потягивается, грациозно, как кошка.