— Плата за осмотрительность, — отвечает Каллахан, запирает дверь и плотно задергивает шторы, прежде чем включить лампу у кровати. — И плата невелика.

Рана на его груди почти затянулась, но меня тревожит бледность его кожи. Он толком не питался с начала перехода — только той кровью, что получал во время провалов в памяти, а мы не знаем, сколько её было и насколько её хватит. С учётом травмы ему нужно больше.

Он ловит мой взгляд в зеркале, пока снимает разорванную рубашку.

— Что?

— Ты бледный, — говорю я. — Слабее, чем должен быть.

— Со мной всё в порядке. — Он осматривает заживающую рану с отстранённостью врача, осторожно трогает её.

— Не в порядке. — Я подхожу ближе. — Сегодня ты сражался с древним вампиром и выстоял, но это отняло у тебя больше сил, чем ты готов признать. Тебе нужно подкрепиться.

Он напрягается.

— Я не могу.

— Не можешь или не хочешь?

Его взгляд встречается с моим в зеркале — в нём борьба и упрямство.

— Не стану охотиться на кого-то. Не стану причинять вред.

— Я этого и не предлагаю. — Я медленно разворачиваю его лицом ко мне. — Есть другие способы.

Закатываю рукав, обнажая запястье. Его взгляд замирает на бледной коже, на тёмно-синих венах, зрачки чуть расширяются.

— Нет. — Он делает шаг назад. — Я могу навредить тебе.

— Не навредишь. — Я твёрдо удерживаю его взгляд. — Помнишь, что говорил тебе Эйб? Вампиры могут питаться кровью друг друга. Она не так насыщает, как человеческая, но помогает. И полезно в другом смысле — как способ установить связь. — Я замолкаю, чувствуя, как краснею. — И, говорят, это тоже приятно.

В выражении его лица что-то меняется: любопытство борется с сопротивлением.

— Ты раньше этого не делала?

— Никогда — напрямую от другого вампира. И никто никогда не питался от меня.

Ноздри его вздрагивают, на челюсти дёргается мышца. Я знаю, ему нравится мысль быть первым в том, что касается меня, — эта его потребность «заявлять права».

— А если я потеряю контроль? Если эта часть меня возьмёт верх?

— Тогда я тебя остановлю. — Я снова подхожу ближе. — Я не слабачка, Каллахан. Ты видел, как я дерусь.

Сажусь на край кровати и похлопываю рядом с собой. После секундного колебания он садится рядом, ржавые пружины протестующе скрипят.

— Я покажу тебе, как это делается, — тихо говорю я. — Как взять то, что тебе нужно, и не причинить вреда.

Протягиваю ему запястье. Он смотрит на него так, будто оно может обжечь.

— Дело не только в питании, — объясняю я. — Дело в контроле. В слиянии, как ты сам сказал. В том, чтобы принять то, кем ты становишься, не позволяя этому поглотить тебя. — Я делаю паузу, чувствуя, как пылают щёки. — Пусть я и не сумела полностью сохранить контроль, когда питалась от убийцы детей. Но тебе об этом знать не обязательно.

Его пальцы прохладны, когда он берёт мою руку и подносит к своему лицу. Он изучает вены с той же сосредоточенностью, с какой осматривает места преступлений и сверяет показания свидетелей.

— Что мне делать? — спрашивает он хрипло, стараясь не выдавать голод.

— Доверься инстинктам, — говорю я. — Но не теряй бдительность. Не позволяй голоду думать за тебя.

Он подносит моё запястье к губам — сначала нерешительно. Я чувствую его теплое дыхание на своей коже, а затем легкое прикосновение зубов — пока еще не клыков. Он закрывает глаза и глубоко вдыхает, вбирая мой запах.

Когда он снова открывает глаза, что-то изменилось: зрачки расширились, окрасились в красный, почти полностью поглотив голубизну радужки. Резцы удлинились, превратившись в клыки.

— Вот так, — подбадриваю я. — Не борись с этим. Управляй ситуацией.

Он не торопится, хотя я чувствую, как в нём нарастает голод. Вместо этого его язык касается вен на запястье, пробуя соль моей кожи. От этого прикосновения по спине пробегает электрический разряд — и это ощущение кажется более интимным, чем должно быть. Я с трудом сдерживаю стон.

Когда клыки наконец прокалывают кожу, укол краток и тут же сменяется ощущением, будто по венам растекается тёплый мёд. Дыхание застревает в горле. Питание между вампирами отличается от взятия человеческой крови: оно создаёт петлю обратной связи, умножая и отражая ощущения между дающим и принимающим.

Каллахан издаёт низкий звук, в котором смешиваются удивление и голод. Его хватка на моей руке становится крепче, когда он делает первый глоток, его взгляд встречается с моим — ошеломлённый и напряжённый. Он тоже это чувствует — связь, возникающую между нами, более первобытную, чем любые слова.

Я позволяю ему сделать три глубоких глотка, а затем медленно, но решительно убираю запястье.

— Пока достаточно, — говорю я, стараясь говорить ровно, хотя голос дрожит. — Сначала нужно узнать свои пределы.

Он выглядит ошеломлённым, его губы окрашены моей кровью. Цвет уже вернулся к его лицу, рана полностью затянулась. Его глаза по-прежнему темны от жажды — жажды крови и секса, — но в них есть проблеск сознания. Он не потерял себя.