— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я.

— Живым, — шепчет он хрипло.

Слово повисает между нами, тяжёлое от смысла. Потом он осторожными движениями снова берёт моё запястье и языком аккуратно лижет проколы, пока они не затягиваются. Этот жест практичен, но от него по моему телу снова пробегает дрожь.

— Твоя очередь, — говорит он, закатывая рукав и обнажая предплечье.

Предложение застаёт меня врасплох.

— Тебе не обязательно…

— Я хочу. — Его взгляд твёрд и уверен. — И хочу, чтобы это сделала ты. Если речь о связи, она должна быть двусторонней.

Я беру его протянутую руку, ощущая силу в натянутых под кожей мышцах. В отличие от его нерешительности, я точно знаю, что делаю и чего хочу. Мои клыки опускаются плавно, привычно надавливая на губы.

Я не дразню его, как он меня. Бью точно, мои клыки входят в вену на запястье с отработанной точностью. Он тихо вскрикивает, когда его кровь наполняет мой рот, и я едва не вздыхаю от вкуса — он богаче, насыщеннее, чем любая кровь, которую я пробовала.

Словно в каждом глотке я ощущаю течение времени, века, скрывающиеся в нём. В этом есть что-то первозданное, мощная сила, которая противоречит его статусу новорождённого.

Свободной рукой он обхватывает мой затылок — не удерживая и не принуждая, просто сохраняя контакт. Я пью ровно столько, сколько взял он, хотя легко могла бы взять больше. Я хотела бы выпить больше. Его кровь бурлит в моих венах — головокружительная смесь силы и связи, от которой кружится голова.

Отстранившись и так же аккуратно лизнув проколы языком, я встречаюсь с ним взглядом — между нами искрит напряжение. Что-то фундаментальное изменилось: возникло доверие, пересечена граница, установлена связь, которую уже не разорвать.

Мгновение мы просто существуем в этом соединении — не двигаясь и не говоря.

Потом, бесконечно медленно, его рука поднимается к моему лицу, и большой палец скользит по нижней губе, где осталась капля его крови. Я мягко зажимаю подушечку пальца зубами — лёгкая провокация и обещание.

— Лена, — произносит он моё имя так, что оно звучит и как вопрос, и как ответ.

Я не отвечаю словами. Вместо этого сокращаю расстояние и наши губы сливаются в поцелуе с привкусом меди и желания. Он тут же отвечает, обнимая меня с тщательно сдерживаемой силой, словно все еще боится, что может меня сломать.

Я прижимаюсь ближе, показывая, а не говоря, что его опасения напрасны. Мои пальцы путаются в его волосах, притягивая его глубже в поцелуй, пока я устраиваюсь у него на коленях. Вкус крови — его и моей — смешивается на наших языках, обостряя каждое ощущение.

Его руки ложатся на мою талию, удерживая, пока я сижу верхом. Даже сквозь слои одежды я чувствую его желание, которое отвечает нарастающему жару во мне. В наших движениях теперь сквозит нетерпение, потребность, которую только усилил обмен кровью.

Мы нетерпеливо раздеваем друг друга, останавливаясь лишь для того, чтобы полюбоваться открывшейся кожей. Я провожу пальцами по рельефу его широкой, крепкой груди, где рана исчезла, уступив место безупречной коже. Его пальцы скользят вдоль моего позвоночника, благоговейно изучая каждый позвонок.

— Ты прекрасна, — шепчет он. — Чертовски прекрасна. И полностью моя. — Он замолкает и смотрит мне в глаза. — Ты ведь моя, котенок?

— Даже не сомневайся, детектив.

Он улыбается.

Когда мы наконец соединяемся, кожа к коже, ощущения становятся невыносимыми.

Каждое прикосновение усиливается из-за крови, которой мы обменялись, создавая отголоски удовольствия, которые эхом отдаются между нами. Я чувствую его сердцебиение в своих венах, а свой пульс — в его.

Наши движения находят естественный ритм — ни торопливый, ни робкий. Его руки исследуют моё тело с той же методичной тщательностью, с которой он ведёт расследования, выясняя, что заставляет меня вздрагивать, что заставляет выгибаться навстречу ему. Я отвечаю тем же, изучая рельеф мышц, в которых заключена история его человеческой жизни до этого превращения, старые шрамы, которые ещё не исчезли, но когда-нибудь исчезнут.

Время теряет значение, пока мы теряемся друг в друге. Потрёпанный номер мотеля растворяется, оставляя только эту связь, этот момент. Голод, который движет нами, больше, чем физический, больше, чем вампирский, — это признание чего-то редкого и драгоценного, той полноты, которую ни один из нас не ожидал найти.

Когда мы кончаем, оргазм обрушивается, как волна: мой крик сливается с его стоном, и мы цепляемся друг за друга. На мгновение мне кажется, что я чувствую его мысли, его эмоции, словно обмен кровью открыл канал между нашими сознаниями. Потом это проходит, оставляя тёплое, почти осязаемое послевкусие связи.