— Это длилось три дня, — говорю я. — Отец приносил животных, чтобы я могла насытиться — в основном оленей. И немного человеческой крови, которую они добыли этичным способом. Достаточно, чтобы продержаться, пока не пройдет самое страшное и я снова не смогу себя контролировать.

— А потом?

— А потом я училась жить с тем, кем стала. Родители научили меня питаться, не убивая, и жить среди людей, оставаясь незамеченной. Это было странно — будто приходилось заново учиться быть человеком. Притворяться человеком. — Я грустно улыбаюсь. — Они хотели, чтобы я осталась в Салеме, где безопасно, где они могли меня защитить. Но я хотела большего. Хотела петь. Увидеть мир. Поэтому я приехала в Лос-Анджелес, как и все остальные.

— Тут ты и встретила Элизабет, — тихо произносит он.

— Да. Здесь я встретила Бетти. — Я отталкиваюсь от перил не могу стоять на месте. — Вот почему мы должны найти этих Ивановых. Проверить, стоят ли они за убийствами. Мы должны сделать это ради неё. Ради всех жертв. Мы должны докопаться до правды.

— А если окажется, что убийца — я? — спрашивает он.

Я подхожу ближе, так близко, что чувствую жар, исходящий от его тела.

— Пожалуйста, прекрати. Ты не он. Я знаю тебя. Настоящего тебя. Не просто детектива, не просто вампира, а человека под всеми этими масками. Того, кто убил Марко за то, как тот со мной обращался, того, кто застрелил других, кто причинял мне боль. Человек, который будет защищать меня вопреки всему, не мог спланировать и совершить эти жуткие ритуальные убийства.

Он не отстраняется, но я вижу борьбу в его глазах: ему хочется верить, но он боится надеяться.

— Ты не знаешь этого наверняка.

— Знаю. — Я поднимаю руку, пальцы замирают в миллиметре от его лица, не касаясь. — Позволь мне показать, кто ты на самом деле.

Его дыхание учащается, когда я сокращаю оставшееся расстояние и обхватываю ладонью его щеку. Его кожа теплая, а щетина приятно колется под моими пальцами. Я медленно подаюсь вперед, давая ему время отпрянуть.

Он этого не делает.

Мои губы касаются его — сначала робко, а затем с растущей уверенностью, когда он отвечает на поцелуй. Я чувствую вкус вина на его языке, ощущаю сдержанную силу рук, которые осторожно обнимают меня за талию. Мое тело вибрирует от желания, от потребности быть в его объятиях. На мгновение всё остальное перестает существовать. Есть только эта связь, слияние родственных душ, нашедших друг друга во тьме.

Затем он напрягается и резко отстраняется. Его лицо искажается от смеси желания и страха.

— Я не могу, — шепчет он хриплым голосом, отводя взгляд. — Я не могу рисковать и терять контроль. Не с тобой. Не сейчас.

Отказ ранит сильнее, чем следовало.

— Ты не причинишь мне вреда, Каллахан. Я не человек. Я сильнее, чем ты думаешь. Ты уже должен был это понять. — Я делаю паузу. — В ту ночь, когда ты приходил ко мне, ты был груб, ты был не в себе, но ты не причинил мне боли.

Он отступает, увеличивая дистанцию между нами.

— Дело не только в том, что я могу причинить тебе боль. Дело в том, что произойдет, если я позволю этой части себя полностью вырваться наружу — что, если близость с тобой спровоцирует это? Что, если я не смогу снова стать собой? Что, если я потеряю те крохи человечности, что у меня остались?

Мое сердце замирает, когда я вижу, как отчаянно он цепляется за личность, которую знал всю свою жизнь, как боится принять свою истинную сущность. А под этим страхом скрывается ужас: он боится, что если позволит себе хотеть меня, обладать мной — если допустит окончательную потерю контроля — это каким-то образом завершит его трансформацию.

— Не обязательно терять себя, чтобы принять новую сущность, — говорю я, но вижу, что мои слова не достигают цели. Они отскакивают от него, словно он сделан из стали.

— Мне нужно время, — говорит он, не глядя на меня. — Чтобы осознать всё это. Чтобы понять, кто — или что — я теперь такое.

Я киваю, хотя разочарование тяжелым холодным грузом ложится на грудь.

— Конечно.

Он ставит пустой бокал из-под вина на маленький столик между креслами.

— Мне нужно отдохнуть. Эйб предложил мне гостевую комнату в конце коридора.

Ясно. Он даёт понять, что сегодня не будет спать в моей постели. Я с трудом сглатываю.

— Тогда спокойной ночи, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё бурлит от эмоций.

Он замирает у двери и оборачивается. На миг мне кажется, что он передумает: вернётся в мои объятия, предложит пойти с ним или останется со мной. Но вместо этого он просто произносит:

— Спокойной ночи, Лена, — и исчезает в доме.

Я ещё долго стою на балконе после того, как он ушёл. Туман сгущается, обволакивая меня, пока я не оказываюсь в коконе из тишины и серой дымки. В конце концов я возвращаюсь внутрь и провожу остаток ночи в беспокойных раздумьях о том, что могло бы быть.