— Так вот почему я тебя заинтересовал? Потому что сопротивлялся? Тебе нравится, когда мужчины строят из себя недотрог?

Она резко поворачивает голову в мою сторону, в ее глазах мелькает искренняя обида.

— Ты думаешь, я поэтому…

— У нас гости, — перебивает Адонис, не отрывая взгляда от зеркала заднего вида.

Я оборачиваюсь и вижу черный седан, который едет за нами на расстоянии двух машин и не отстает.

— Люди Коэна? — спрашиваю я, потянувшись за пистолетом и с удивлением отмечая, что снова готов его применить.

— Скорее всего, — напрягаясь, отвечает Лена. — Адонис…

— Я их вижу, — спокойно говорит он.

Он плавно и неторопливо съезжает на обочину.

— Что ты делаешь? — шиплю я.

Он не обращает на меня внимания и опускает стекло, когда седан поравнялся с нами.

Я мельком вижу мужчину за рулем, на лице у него кровожадное выражение. Я узнаю в нем того, кто сдал нас Марко в Musso & Frank.

— Оставайся в машине, — говорит Адонис мужчине, и его голос приобретает странный, гулкий оттенок, который, кажется, отдается у меня в голове.

К моему изумлению, глаза мужчины становятся пустыми. У его напарника, еще одного человека Коэна, которого я не знаю, такое же отсутствующее выражение лица.

— Вы нас не видели, — продолжает Адонис, и его золотистые глаза слабо мерцают в темноте. — Вы преследуете другую машину. Синий «Паккард», который едет на восток, в сторону Топанги. Вы будете ехать за ним, пока не кончится бензин, а потом вернетесь к Коэну и доложите, что потеряли след.

Они оба машинально кивают, и водитель заводит машину. Седан отъезжает, разворачивается и набирает скорость, направляясь на восток.

— Вот черт, — шепчу я, глядя, как они исчезают в ночи.

— Я же говорила, — отвечает Лена, и слабая улыбка касается ее губ. — Он очень могущественный.

Адонис снова вливается в поток машин, внешне невозмутимый всем этим обменом репликами.

— На людей легко повлиять. Их разумы хотят, чтобы ими руководили. Это многое говорит об обществе, не так ли? Людей можно заставить совершать самые мерзкие поступки, слепо следуя самой примитивной идеологии.

Здесь есть о чём подумать. Я не могу не думать о войне.

— Так вот какими вы нас видите? Людьми, я имею в виду.

— Ты не был в полной мере человеком, Каллахан, — говорит Адонис, и его глаза снова встречаются с моими в зеркале. — Ты всегда был одним из нас, просто… не пробужденным.

От этих слов меня бросает в дрожь, отчасти потому, что они находят отклик где-то глубоко внутри. Осознание. Правда, от которой я бежал.

— Я не знаю, кто я, — признаюсь я.

Лены в темноте находит мою руку и сжимает ее. Обнадёживающе.

— Ты разберешься во всем, — тихо говорит она. — Мы поможем тебе.

Я благодарен ей за прикосновение, за то, что она меня поддерживает.

— Куда мы направляемся?

— В Малибу, — отвечает Адонис. — В колонию доктора Ван Хельсинга.

Я пристально смотрю на него.

— Ван Хельсинг? Типа Абрахама Ван Хельсинга? Из «Дракулы»?

Лена смеется, и в замкнутом пространстве это звучит словно мелодия.

— На самом деле, все наоборот. Брэм Стокер взял за основу своего персонажа Эйба. У них был общий знакомый.

У меня голова идет кругом от подобной информации.

— В книге история реальных вампиров?

— Связь весьма отдалённая, — говорит она. — Стокер позволил себе творческую вольность, как и большинство авторов. Превратил нас в монстров.

— А это не так?

Вопрос вырывается прежде, чем я успеваю подумать.

Она убирает свою руку из моей, и я тут же жалею о своих словах.

— Я кажусь тебе монстром, Каллахан?

В ее голосе нет гнева, только печаль.

Я думаю об изуродованном теле Марко, о крови на моих руках, которую пролил и не помнил об этом.

— Нет, — честно отвечаю я. — Но вот насчет себя я не уверен.

Ее взгляд смягчается.

— Ты не монстр. Ты просто новичок. Необученный. Представь, что однажды ты проснешься со сверхчеловеческой силой, обостренными чувствами и чувством голода, которого не понимаешь, и без наставника. Конечно, ты будешь совершать ошибки.

— Ошибки, — глухо повторяю я. — Это так мы теперь называем убийства?

— Марко был преступником, — напоминает она мне. — Как и те люди, в которых ты стрелял сегодня вечером. Они собирались убить меня. Убить нас обоих.

— А что насчет жертвы в Элизиан-парке? — спрашиваю я.

Лена переглядывается с Адонисом.

— О какой жертве речь?

— Три ночи назад. Я проснулся в парке с кровью во рту. — Мой голос понижается до шёпота. — Кажется, я кого-то убил.

В машине повисает тишина.

— Тебе нужно поесть, — наконец говорит Адонис бесстрастным тоном. — Когда начинается обращение, голод становится невыносимым. Без руководства, без понимания того, что происходит, ты, естественно, начнёшь искать кровь.

— Это никак не оправдывает случившееся.