Я стою здесь уже почти час, потягивая кровавое вино и позволяя прохладному ветерку ласкать кожу, пока мужчины внутри обсуждают, что значит быть вампиром — их голоса доносятся до меня. Эйб терпеливо объясняет нашу историю, наши способности, наши ограничения. То, что мы можем делать. То, чего мы никогда не должны делать.

Ответственность, которая приходит с бессмертием.

Каллахан молчит, в основном слушает, изредка задавая вопросы, которые задал бы детектив, хотя здесь речь идет о его жизни.

Раздвижная стеклянная дверь открывается позади меня, и я, не оборачиваясь, знаю, кто это. Запах сандала и табака проносится мимо, взывая к чему-то первобытному внутри меня. Аромат, который заставляет меня воспринимать Каллахана как своего, даже несмотря на то, что он не мой.

— Ты не против компании? — спрашивает Каллахан, его голос хриплый от усталости.

Я поворачиваюсь к нему.

— Нет. Я надеялась, что тебя скоро отпустят.

Он выходит, держа в руке бокал красного вина. В тусклом свете, льющемся из дома, я вижу усталость, застывшую на его лице, тяжесть откровений, давящую на широкие плечи.

Несмотря на это, его аура по-прежнему сильна, даже больше, чем когда-либо. С его поразительными голубыми глазами и черными волосами, в окружении тумана и ночи, он кажется хищником тьмы. И хотя Каллахан всегда будоражил меня, осознание того, что этот мужчина — такой же вампир, как и я, влечет меня сильнее, чем когда-либо прежде.

— Эйб предложил мне кровь, — говорит он, поднимая бокал. — Я не смог заставить себя выпить её. По крайней мере, осознанно.

— Ты больше по вину, — замечаю я. — У твоей вампирской стороны другие вкусы.

— Моя вампирская сторона… — он произносит эти слова так, словно они на иностранном языке, пробуя их на вкус. — Словно я два разных человека, Джекил и Хайд.

Я прислоняюсь к перилам, наблюдая за ним.

— Со временем всё уравновесится. Я уверена. По сути, переход — это и есть слияние обеих сторон тебя в нечто целое.

— А что, если я не хочу этого слияния? — Вопрос звучит тихо, я едва слышу его за шумом прибоя внизу. — Что, если я просто хочу вернуться к человеческой жизни?

— Ты никогда не был человеком, Каллахан. Так же как и я. Мы такими родились. — Он делает большой глоток вина, а я добавляю: — Это не предосудительно. Это наша сущность. Мы продукт природы, как и всё остальное.

— Лена, ты питаешься людьми. Мы как… каннибалы. Мы убиваем людей.

— Мы не каннибалы, мы не того же вида. Тебе нужно смириться с этим фактом. И нам не нужно убивать, чтобы питаться. Большинство из нас этого не делает. Мы учимся различным способам питания без причинения вреда.

— Но я убивал.

Его костяшки белеют вокруг ножки бокала.

— Ты не знал, что происходит. Ты не контролировал себя. Ты жаждал крови, не зная, как её получить.

— А что насчёт Элизабет Шорт? — Он наконец-то смотрит на меня, его голубые глаза затуманены. — Что, если я и её убил и просто не помню? Её обескровили… зачем человеку делать такое?

Я решительно качаю головой, отказываясь даже думать об этом. Виктор Каллахан, убийца Чёрного Георгина?

— Тебе нужно прекратить это. По времени не совпадает. Убийство Уинтерс, первое ритуальное убийство, произошло до твоего тридцать пятого дня рождения. До начала твоего перехода. Ты не мог этого сделать.

— Но Элизабет…

— Бетти была убита так же. Теми же людьми. Возможно, вампирами.

— Ивановыми, — шепчет он.

— Возможно.

Он замолкает, обдумывая мои слова. Ветер меняет направление, принося с собой более сильный порыв тумана, который на мгновение скрывает пространство между нами.

— Как это происходило у тебя? — спрашивает он, меняя тему. — Твое обращение.

Я отвожу взгляд: воспоминания по-прежнему яркие, хоть и прошли годы.

— Мне был двадцать один год. Родители знали, что грядет: они готовили меня к этому всю жизнь, к тому, что мы называем Становлением. Звучит довольно зловеще, правда?

Картины прошлого нахлынули вновь: встревоженное лицо матери, уверенные руки отца, когда они вели меня в сарай на окраине Салема. Цепи, которые они приготовили — достаточно прочные, чтобы удержать меня, когда нахлынет жажда крови.

— Они отвели меня в старый амбар, — продолжаю я, — подальше от города, чтобы никто не услышал. Приковали цепями к опорным балкам — их специально укрепили для этого.

— Приковали? — в голосе Каллахана слышится ужас. — Двадцатиоднолетнюю девушку?

— Им пришлось. Становление — это насилие. Непредсказуемость. Голод, который накрывает тебя неконтролируем. Он поглощает целиком. Ты сделаешь всё, лишь бы его утолить. — Я замолкаю, вспоминая обжигающее желание, звериную ярость. — Тут есть и сексуальная составляющая. Всепоглощающее влечение, которое отражает жажду крови. Это и есть настоящая жажда.

Его глаза темнеют, и я чувствую, как воздух между нами наполняется первобытной энергией.