— Каллахан, подожди…

Но он уже у окна.

И исчезает в ночи, как призрак, оставив только колышущиеся на ветру занавески.

Я сижу неподвижно несколько минут. Тело всё ещё гудит от пережитого, но в голове проносятся мысли. Каллахан — вампир. Или становится им. Но он не похож ни на одного вампира, которого я знала. Он не понимает, что он такое, не узнаёт признаков собственного превращения. Будто оно расщепляется — будто только половина его проходит Становление, а другая остаётся человеком.

Как такое возможно? Каждый ребёнок-вампир с рождения воспитывается в знании своей природы, готовый к пробуждению.

Но только если он не приёмный.

Боже. Его приемные родители понимали, что усыновили вампира?

Руки трясутся, когда я тянусь к телефону на тумбочке и набираю номер Эйба. Четыре гудка — и он отвечает, собранный, несмотря на поздний час.

— Да?

— Эйб, — говорю я едва слышно. — Это я. Дело в Каллахане. Он только что был здесь.

Пауза.

— У тебя в квартире? Я думал, мы договорились, что ты будешь держаться от него подальше.

— Он сам пришёл. — Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Эйб, он вампир. Или в стадии Становления. Он был весь в крови, двигался быстрее, чем способен человек. Но он не знает, что он такое. Он в смятении, ему страшно. Будто у него две личности — как доктор Джекил и мистер Хайд. Я думаю… я думаю, он мог убить кого-то до того, как пришёл.

Тишина на другом конце длится несколько ударов сердца.

— Это невозможно, Лена, — наконец говорит Эйб. — Вампир, который не знает собственной природы? Которого не воспитали в этом знании? Сколько ему лет?

— Тридцать пять, — говорю я. — Он сказал что ему недавно исполнилось тридцать пять, и говорит, что провалы в памяти начались именно тогда. Тридцать пять — возраст мужского перехода.

— Да, но…

— Я знаю, что видела. — Закрываю глаза. — Эйб, он приёмный. Он сам мне говорил. Он ничего не знает о своих биологических родителях.

Ещё одна пауза, тяжелее прежней.

— Есть ещё кое-что, — признаюсь я, и слова даются с трудом. — Я думаю, он мог убить Элизабет.

17

КАЛЛАХАН

Я просыпаюсь, делая глубокий вдох, простыни спутались вокруг ног, кожу холодит пот. Сон обволакивает меня, словно дым: Лена подо мной, её тело выгибается навстречу, ногти впиваются мне в спину, пока я трахаю её с такой яростью, которая должна была бы меня напугать, — с той самой первобытной страстью, что не принимает отказа.

Но меня это не пугает.

Это возбуждает.

За окном рассвет — тусклое серое свечение, приглушённое морским туманом. Я выдыхаю и провожу рукой по волосам — они чуть влажные. Странно. Не помню, чтобы принимал душ перед тем, как рухнуть в кровать прошлой ночью.

Очередной провал во времени? Нет — просто от усталости я становлюсь забывчивым. Должно быть в этом дело.

Я отказываюсь рассматривать альтернативу.

Спускаю ноги с кровати и замечаю стойкий запах мыла, будто я недавно с маниакальной тщательностью оттирал каждый сантиметр тела. Бросаю взгляд на ванную: дверь приоткрыта, полотенце кое-как висит на вешалке, в душевой кабине всё ещё блестят капли воды. Доказательства того, что я ею пользовался, — но я этого не помню.

События прошлой недели кружатся в голове, словно листья на ветру: слежка за Марко до его дома в горах, мы пререкаемся, ярость, которая меня поглотила.

А потом — пустота.

Ничего.

Я просыпаюсь в его крови, среди разрушений, которые я не помнил, как учинил.

Я похоронил его в каньонах у Малхолланд-драйв. Мои руки не дрожали, несмотря на ужас, который пронизывал всё внутри. Не первая моя могила — спасибо войне, — но первая, которую я вырыл для человека, убитого мной вне боя.

Вина должна была бы раздавить меня. Вместо этого я чувствую странное, отстранённое беспокойство — будто всё это совершил кто-то другой, кто-то, в моём теле.

Потому что это был кто-то другой, верно?

То есть это был не я.

Не может быть.

Я не могу быть… монстром.

Мне нужны ответы. Профессиональная помощь.

Провалы в памяти становятся хуже, промежутки — всё длиннее.

И теперь в эти промежутки умирают люди.

Я быстро одеваюсь, решив пропустить завтрак. Еда в последнее время почти не привлекает, хотя меня терзает какой-то другой голод, названия которому я не знаю. К девяти я уже сижу в приёмной доктора Гарольда Уилера — в аскетичном помещении, пахнущем антисептиком и старыми журналами.

Уилер был полковым врачом, когда я служил в Европе. Он видел худшее из того, что война делает с разумом человека: отсутствующий взгляд, ночные кошмары, вспышки ярости. Если кто и способен разобраться, что со мной происходит, так это он.

— Виктор Каллахан, — произносит он, когда меня наконец приглашают в кабинет, и встаёт из-за стола, чтобы пожать мне руку. — Давно не виделись. Что привело тебя ко мне?