— Старые привычки.

Мы допиваем кофе в напряженной тишине, воздух между нами наэлектризован невысказанными словами. Когда я наконец оплачиваю счет и мы направляемся к машине, моя рука ложится ей на поясницу — жест одновременно защитный и собственнический, донельзя естественный.

Дорога до её дома проходит в том же напряжении: мы оба остро чувствуем присутствие друг друга, ощущаем, как сужается грань между деловым сотрудничеством и чем-то куда более сложным.

Грань, за которую я более чем готов шагнуть.

Когда мы паркуемся у «Альто Нидо», я глушу мотор, но не убираю рук с руля — костяшки пальцев белеют от усилий, с которыми я сдерживаюсь.

— Тебе не обязательно возвращаться туда, — говорю я. — Не после того, что случилось прошлой ночью.

Она поворачивается ко мне, в её глазах вспыхивает искра.

— Боишься, что я не смогу за себя постоять?

— Я был бы дураком, если бы так думал, — я прямо встречаю её взгляд. — Но каждому иногда нужна подстраховка.

— Именно это ты предлагаешь? Подстраховку?

Нет. То, что я хочу предложить, куда более первобытно и сложно. Я хочу подняться с ней в квартиру, прижать её к стене и наконец попробовать на вкус эти алые губы. Я хочу раствориться в её теле, пока пошлые, навязчивые мысли не будут выжжены из моей головы. Я хочу…

— Не думаю, что тебе сейчас стоит оставаться одной, — выдавливаю я. — Пожалуй, никому из нас не стоит, учитывая всё, что происходит.

— Хочешь сказать, что тебе страшно?

Мне страшно, котенок. Но совсем не из-за того, о чем ты думаешь.

В её выражении лица что-то меняется — оно смягчается, она принимает решение.

Она тянется через сиденье и кладет руку на мою, её прохладные пальцы на моей коже посылают электрический разряд прямо по руке.

— Тогда поднимайся, — говорит она низким голосом. — Хотя бы ненадолго.

Это приглашение повисает между нами — заманчивое, опасное.

Я должен отказаться. Должен сохранять профессиональную дистанцию. Должен помнить, что она связана с моим делом, с организацией Коэна через Марко. Что она может оказаться совсем не той, кем я хочу её видеть.

Я почти тянусь к дверной ручке, но что-то меня останавливает.

Моя последняя мысль…

В этой женщине — какой бы манящей и обворожительной она ни была, как бы сильно мне ни хотелось взять её и вытрахать из неё всю дурь — есть что-то дурное. Возможно, даже опасное. И что, возможно, она вовсе не печется о моих интересах. Готов поспорить, она печется только о своих собственных интересах.

Впрочем, её нельзя за это винить.

— Может, в другой раз, — говорю я ей. — У меня дела. Уверен, у тебя тоже.

Она кивает, и на её лице застывает холодное выражение, словно она надела маску. Возможно, я расстроил её своим отказом. Думаю, я и сам расстроен. По крайней мере, мой член пульсирует в знак протеста.

Мы расходимся, и я жду, пока она не скрывается в своей квартире, прежде чем решить ехать домой и принять душ. Теплая вода помогает мне прийти в себя, и я кончаю прямо под струями, представляя, как прижимаю её к стене в гардеробной и трахаю её с дикой, необузданной страстью.

Телефон звонит, как только я выхожу из душа. Я обматываю полотенце вокруг бедер и отвечаю:

— Каллахан.

— Нашли ещё одну, — голос Коулмана, хриплый и напряженный, пробивается сквозь помехи. — Полгода назад, похожий почерк. Почему бы тебе не заехать в участок?

Кровь стынет в жилах, пока я поправляю трубку.

— Ещё один труп?

— Да. Пока что «глухарь». Сильвия Уинтерс. Нашли в Уэстлейк — парке, частично обескровлена, на коже странные отметины. Её не расчленили, но зрелище всё равно жуткое. Дело замяли, но один из сотрудников архива вспомнил о нём, увидев фотографии по делу Шорт.

— Уже еду.

Я вешаю трубку и начинаю собираться — терять время нельзя. Ещё одна возможная жертва означает закономерность. А закономерность означает, что я приближаюсь к истине.

Завожу машину и вливаюсь в поток, направляясь к участку. Коулман ждет меня в своем заваленном бумагами кабинете, на столе разложена толстая папка.

— Сильвия Уинтерс, — говорит он без предисловий, пододвигая ко мне фотографию. Молодая женщина с медово-русыми волосами и серьезным взглядом. — Двадцать пять лет. Официантка в «Коконат Гроув». Нашли в Уэстлейк — парке полгода назад.

Я пробегаю глазами полицейский отчет, выискивая детали.

— Причина смерти?

— Обескровливание. Тело было частично обескровлено, не полностью, как у Шорт. Колотые раны. Множественные порезы на торсе и конечностях. Несколько ожогов от сигарет, судя по всему, ритуального характера.

— Символы?

Коулман кивает, пододвигая ещё один снимок. На фото видны отметины, вырезанные на бледной коже — не совсем такие, как те, что мы с Леной видели на стене склада, но похожие, хотя и менее сложные, чем то, что сделали с Элизабет Шорт.

— Словно репетиция, — бормочу я.