Еду приносят быстро. Лена заказала тост и яичницу, хотя, похоже, ни то, ни другое особого энтузиазма у неё не вызывает. Я замечаю, что, когда приносят еду, она больше возит её по тарелке, чем ест.

— Не голодна? — спрашиваю я, съев половину своей порции яичницы с картофелем.

— Не особо. — Она отпивает кофе, её притягательные глаза встречаются с моими поверх края чашки. — Прошлая ночь была… напряжённой.

— Можно и так сказать.

Она ставит кружку на стол и изучает меня своими тёмными глазами, которые, кажется, видят меня насквозь.

— Ты многое мне о себе рассказал. Больше, чем я ожидала.

— Поверь, никто не удивлён больше, чем я. — Людей, которым я рассказывал о Кэтрин после войны, можно пересчитать по пальцам одной руки. Но что-то в Лене вытянуло из меня слова, словно исповедь. Словно она была церковью, в которую я забрёл в поисках убежища.

— Тебя это беспокоит? — спрашивает она. — Что я теперь так много о тебе знаю?

— А должно?

Лёгкая улыбка изгибает её губы.

— Большинство мужчин предпочитают сохранять ауру таинственности.

— Думаю, в тебе одной таинственности хватит на нас двоих.

Выражение её лица неуловимо меняется, в глазах появляется настороженность.

— Что это значит?

— Это значит, что ты была откровенна ровно в одном — в деле Элизабет Шорт. Всё остальное в тебе тщательно выверено. Ты хочешь, чтобы другие видели лишь то, что ты им позволяешь. Идеальное представление. И я не исключение. — Я слегка наклоняюсь вперёд. — Я знаю, что ты из Сейлема, штат Орегон, твои родители всё ещё там, ты в Лос-Анджелесе уже три года, а поёшь в «Изумрудной комнате» и других заведениях города — два. Но я ни черта не знаю о том, кто ты на самом деле.

— И кто же я, по-твоему, на самом деле, Каллахан?

В её голосе звучит вызов, от которого что-то в моей крови приходит в движение. Заставляет меня хотеть принять этот вызов.

— Та, что выжила, храня свои секреты. Та, что привыкла к тому, что на неё смотрят, ею восхищаются, её желают, но по-настоящему не видят.

Она замирает, её лицо становится непроницаемым. На мгновение мне кажется, что я зашёл слишком далеко.

Затем она тихо произносит:

— А ты меня видишь?

Вопрос повисает между нами, тяжёлый от невысказанного. От странной, наэлектризованной связи, что вспыхнула в миг нашей встречи. От того, как она, кажется, преследует мои мысли, даже когда её нет рядом. От голода, что просыпается во мне всякий раз, когда мы оказываемся близко. От того, как её присутствие заставляет меня хотеть выпустить на волю каждую похотливую, грубую мысль и действие из самых глубин моего существа, превращая меня больше в зверя, чем в человека.

— Начинаю, — признаю я, и мой голос звучит хрипло. — Но многое ещё остаётся в тени.

Она делает глоток кофе, не сводя с меня глаз.

— Может, я и предпочитаю оставаться в тени.

— Почему? От чего ты прячешься, Лена? И я не про европейцев. И не говори мне, что это из-за Марко или Микки. Эти парни не пугают тебя так, как должны бы.

Она на мгновение прикусывает губу, погрузившись в раздумья.

— С чего ты взял, что я прячусь?

— Тебя выдают глаза. — Мой голос звучит тихо. — Они постоянно сканируют помещение, следят за людьми вокруг, оценивают угрозы. Так не ведет себя человек, который чувствует себя в безопасности.

На её лице что-то мелькает — возможно, удивление от того, что её так легко «прочитали».

— А ты думаешь, хоть одна девушка в этом городе может чувствовать себя в безопасности?

— Возможно, те, кто знает нужных людей.

— И ты — один из них?

— Я могу им стать. Для тебя.

Она обдумывает мои слова, облизывая губы, и от этого движения у меня в паху разливается жар.

— Ты слишком наблюдателен.

Я развожу руками:

— Это моя работа.

— Только работа? Чисто профессиональный интерес?

Воздух между нами густеет от невысказанных возможностей. Я внезапно, до боли остро ощущаю изгиб её губ, пульсирующую жилку у основания шеи, то, как слегка расширились её зрачки. Я знаю эту женщину всего неделю, но не могу припомнить, когда в последний раз хотел кого-то с такой силой. С той, что ослепляет, сковывает и оставляет неизгладимый след.

Это может стать моим концом.

— Нет, — признаюсь я, и голос звучит грубее, чем хотелось бы. — Не только работа.

Она не отводит взгляда, в её глазах читается приглашение, и это само по себе опасно.

— Тогда что?

Как объяснить эту ноющую боль? Это притяжение к ней, которое не поддается логике? Что бы она подумала, если бы я сказал ей, как дрочил, представляя, каково это — сжать пальцы на её нежной белой шее, вогнать свой член ей в глотку и смотреть, как она высасывает из меня всё до капли?

Это её оттолкнёт? Оскорбит её благородные чувства? Или я прав, думая, что она тоже этого хочет? Хочет, чтобы я трахнул её любым способом, как можно грубее.

— Не знаю, — отвечаю я вместо этого. — Но я намерен выяснить.

На уголках её губ играет легкая улыбка.

— Вечно ты в роли следователя.