Как только Шеф поднимается от подножия холма проверить нашу работу, все мигом становятся серьезнее. Кэл не будет допускать их подколки. На улице плюс тридцать два, и мы вкалываем уже четыре часа. Я вернулся в строй пять дней назад, и нас до сих пор не вызвали на следующий выезд, чего не случалось... да вообще никогда. По-моему, максимум, сколько я отдыхал после обязательной передышки, — это два дня. А тут пять? Неслыханно. Но я не жалуюсь. Это значит, что почти каждый вечер я провожу с Ви и Холли. И впервые за семь лет службы в этом отряде я на самом деле боюсь момента, когда придет приказ о выезде.

Если честно, воспоминание о падении в ту яму все еще свежо, хотя я и стараюсь об этом не думать. Но есть и другая причина: я просто не хочу оставлять Вайолетт. Не сейчас, когда чувствую, что между нами начинает зарождаться что-то по-настоящему глубокое.

— Все серьезно? — спрашивает Кэл, будто читая мои мысли. — Погоди, прибереги ответ, — добавляет он и отходит в сторону, чтобы поправить Ройси.

Его нет больше десяти минут, и я не жду, что он вспомнит о своем вопросе, но он вспоминает.

— Так что... Малышка Ти — это серьезно? — снова спрашивает Кэл.

— Я просто пытаюсь привыкнуть к мысли, что она и правда хочет проводить со мной время.

— И хочет? — в его голосе звучит искренняя забота.

Я киваю.

— Да, похоже на то.

— Ты любишь ее?

Даю вопросу немного осесть в голове, закидывая бензопилу на плечо, чтобы двинуться дальше по линии. Вытираю грязь и пот со лба.

— Я хочу быть с ней каждую свободную минуту, — отвечаю я честно.

— Это уже начало, — усмехается Кэл.

Я жму плечами.

— Я весь в этих отношениях, не знаю, как объяснить. Будто начал представлять себе то, о чем раньше и не задумывался.

Опп пододвигается поближе, продолжая копать.

— Например? — спрашивает он с ухмылкой. — Мы же про Ти говорим, да?

— Блядь, — бормочу я. — Это не должно превращаться в сеанс групповой терапии.

— Знаешь что, бро? Даже не парься. Приводи ее сегодня, и через пять минут мы тебе скажем, любовь это или нет. — Опп скалится во весь рот.

— Категорически нет. Чтобы вы, придурки, сегодня вели себя прилично. — Я указываю пальцем на Кэла, Оппа и Диксона, которые начинают дружно ржать.

Опп невинно поднимает руки.

— Обижаешь, Кинг. За кого ты нас принимаешь? — Его ухмылка красноречиво говорит о том, что мне крышка.

К тому времени, как добираюсь до Вайолетт, я все еще раздумываю, стоит ли вести ее к парням. Когда они выпьют, то превращаются в стадо невменяемых приматов, и меньше всего мне нужно, чтобы они поставили ее в неловкое положение или напугали.

Я знаю, что Холли уже у Мэй и Джека на ночь, и хотя начинаю привыкать к нашему с ней ритуалу с Суперпитомцами, одна мысль о том, что Вайолетт будет полностью в моем распоряжении, заставляет возбудиться прямо у нее на чертовом крыльце, пока стучу в дверь.

Я жду ответа, теряя терпение. Снова стучу, снова жду. После пяти минут на крыльце мне становится не по себе. Машина здесь, значит, она дома. Дергаю за ручку — не заперто, и теперь я на шутку встревожен. В прихожей все вроде бы в порядке. В кухне и столовой справа свет не горит, но в гостиной слева уютно светит лампа. Я сбрасываю ботинки.

— Ви? — зову я. Тишина. рохожу в гостиную, думая, что она может быть в душе...

Зрелище, которое застает меня посреди этой мысли, разливает по всему телу щемящее тепло. Вайолетт свернулась калачиком на диване, все еще в темно-синем медицинском костюме, ее густые волосы собраны в высокий небрежный пучок. Она закутана во флисовый плед и спит без задних ног. Видимо, за эту неделю она совсем вымоталась. У нее были смены одна за другой, а в ожоговом отделении прибавилось работы после того страшного пожара на ферме у четвертого шоссе в начале недели. Я знаю, что ей пришлось несладко, особенно потому, что один из ее пациентов — ребенок, не намного старше Холли. Пару вечеров назад она даже плакала из-за него.

Внезапно мне меньше всего на свете хочется тащить эту изнуренную, невероятную женщину, мать и медсестру куда-то в город.



Прикосновение мозолистого большого пальца к моей скуле вырывает меня из самого глубокого сна за всю неделю. В нем все еще клубились видения о шестилетнем Тимоти Фелдмане — он был весь в ожогах третьей степени и звал маму. Маму, которая могла и не выжить.

Я резко открываю глаза и вижу Роуэна. Он сидит на полу, опершись локтем о диван рядом со мной, и наблюдает, как я сплю. Почувствовав озноб, понимаю, что он включил газовый камин. Я оставила окна открытыми, и в комнате похолодало.

— Привет, любовь моя, — он усмехается.

Я сажусь и ищу глазами часы на каминной полке.

— Черт, я так устала, просто хотела прикрыть глаза на минуту. Который час?

— Тш-ш, — он снова усмехается и проводит ладонью по моей руке. — Это неважно. Планы на вечер меняются. Я все равно не хотел подвергать тебя допросу этой оравы проходимцев, ты выглядишь измотанной, Вайолетт.

А ведь мне полагалось уже вовсю собираться. Я снова ложусь и делаю вдох, разглядывая мягкие тени от лампы на потолке гостиной.