Через два дня Трой заберет Холли, чтобы отвезти ее в Сиэтл на шоу Суперпитомцев, так что я рада, что ей стало лучше.

— Мы нарезали фруктов, и Холли сказала, что сделает тебе гренки с арахисовой пастой.

Он подходит ближе, и Холли тянет ко мне руки.

— Ей это вчера помогло успокоить живот, — добавляет он. — Наверное, какой-то двенадцатичасовой вирус, не больше.

Я сглатываю подступившие слезы, забирая ее у него. Дочка крепко прижимается ко мне, а Роуэн останавливается рядом, снимает неоново-оранжевые очки и проводит большим пальцем по моей щеке.

— Рад, что тебе лучше, мамочка, — он ухмыляется и направляется в сторону кухни. — Время гренок, Холс!

Холли выбирается из моих объятий.

— Иду!

Опускаю ее на пол, и она бежит к Роуэну, хватая его за руку. Вместе они скрываются на кухне.

Я сижу за столом и наблюдаю, как они вместе готовят мне завтрак, непринужденно болтая о любимых диснеевских принцессах Холли. В этот момент я понимаю, насколько он хороший человек — хороший до глубины души.

Когда они с Холли ставят передо мной завтрак, до меня доходит, что я все это время лгала самой себе. Я могу придумывать что угодно, но правда в том, что я действительно встречаюсь с этим крутым парнем. И что еще хуже? Кажется, я в него окончательно влюбилась.



— Заходи, сынок, — говорит Джек, когда я стучусь к нему через пару дней после того, как Вайолетт и Холли переболели кишечным гриппом. К счастью, я, похоже, настоящий Супер-Роуэн — меня зараза пока не взяла. У меня миллион дел до трех часов, пока Трой не приехал за Холли. Я наконец-то веду Вайолетт на свидание, которое мы все пытаемся спланировать, но хотелось, чтобы Джек знал: я всегда к его услугам.

Дом Тейлоров не меняется годами. Мебель стоит на тех же местах, что и в моем детстве. Он во многом похож на дом Вайолетт — такой же теплый, уютный и наполненный любовью. Не хватает только одного, и это до сих пор, пять лет спустя, больно бьет по мне, когда я оглядываю комнату.

— Привет, дорогой, — машет мне Мэй из кухни. У нее играет кантри, и, судя по всему, она готовит свой знаменитый на весь мир картофельный салат.

— Сегодня барбекю? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь, чтобы этот визит не выглядел чертовски неловким.

— Ага, Смиты зайдут, — отвечает Джек об их давних друзьях.

— Отличный день для этого, — отзываюсь, надеясь, что он не замечает, как сильно я нервничаю.

Решаю просто задать вопрос, который не дает покоя с тех пор, как он пригласил меня зайти.

— Я всегда рад повидаться, но вы хотели обсудить что-то конкретное или нужна помощь в чем-то? — спрашиваю я.

Он кивает и усмехается:

— Давай посидим на крыльце. Кофе будешь?

— Конечно.

Джек кивает, достает из шкафа две кружки и наливает нам обоим кофе.

— Мэй, мы будем на заднем дворе, — бросает он жене. Она даже не поднимает глаз, просто кивает, пока он протягивает мне дымящуюся кружку.

Я устраиваюсь в одном из мягких садовых кресел Тейлоров и смотрю на бассейн.

— Ну, не буду ходить вокруг да около. Я знаю тебя сто лет, парень. — Он делает глоток, и я киваю.

— Мы через многое прошли вместе, — соглашаюсь я.

— Это верно. И именно поэтому я тебя позвал. Я понимаю, что Вайолетт взрослая женщина, а ты взрослый мужчина, и знаю, что между вами всегда была какая-то связь или что-то в этом роде. Просто хочу быть уверен, что ты понимаешь, через что ей пришлось пройти.

Немного растерявшись, я смотрю на него и жду продолжения. Делаю глоток. Черт возьми, вкусно. У Мэй всегда отличный кофе.

— И я не только про ее развод. Само собой, это было тяжелое испытание, — он слегка подается вперед. — Но я о том, как она изменилась после гибели Джейкоба.

— Я могу это понять. Мы все изменились, — говорю я, не отрывая взгляда от кружки.

Он кивает:

— Правда.

Я жду, пока Джек соберется с мыслями.

— У близнецов особая связь, и потерять его было для нее все равно что лишиться части себя. С тех пор она так и не стала прежней, хотя сама себе в этом не признается. Перед отъездом у нее бывали панические атаки. Она говорит, что они прекратились, когда она вернулась в город, но теперь, когда она здесь и проводит время с тобой... это может разбередить старые, глубокие раны.

Его слова больно отзываются в моем сердце.

— Я понимаю, — отвечаю я.

— Я знаю тебя, Кинг.

— Знаете, — подтверждаю я, делая еще глоток кофе.

— Я просто хотел поговорить с тобой. По-мужски. Она тебе дорога.

Я киваю:

— Дороже, чем кто-либо когда-либо.

— Тогда будь с ней терпелив, ладно? — он вздыхает. — Она отгородилась стенами, но ей нужен в жизни кто-то вроде тебя — тот, кто вытащит ее из этой раковины.

Я усмехаюсь. Потому что и сам постоянно думаю о ней в тех же выражениях. Прячется в своей раковине.

— После его смерти Вайолетт привыкла держать людей на расстоянии вытянутой руки.