— Думаю, это все равно не имеет значения. Она только-только начала со мной снова разговаривать. Шанс, что тут вообще есть о чем переживать, очень маленький, — говорю я.

Кэл смеется своим настоящим, раскатистым смехом Кэла — так он смеется, только когда его что-то по-настоящему развеселило.

Я вопросительно смотрю на него.

— У тебя вместе с ожогами еще и мозги подплавились? — спрашивает он.

Опп фыркает в углу.

Я молча смотрю на них обоих пустым взглядом.

— Вайолетт смотрит на тебя так, будто ты для нее с неба луну снял. С тех самых пор, как ей было восемнадцать. И сейчас тоже, даже теперь, когда она уже Вайолетт Стаффорд. Даже когда злится на тебя. Блядь, да даже пять минут назад, когда вошла в эту палату. Это никуда не денется, так что просто будь осторожен, — предупреждает Кэл, будто я и сам должен был давно это понять.

Парни встают и собираются уходить, и я понимаю, что, наверное, должен радоваться его словам.

Это должно вселить в меня надежду, но я думаю только о том, как сильно ненавижу саму мысль о Вайолетт, моей Вайолетт, с фамилией другого мужчины.



Это не будет неловко. Я не позволю, чтобы это стало неловко.

— Мне любопытно посмотреть, как хорошо ты выглядишь, — выпаливаю я, собирая все, что нужно для обтирания Роуэна. — В смысле, как выглядят ожоги, — быстро уточняю я.

Черт. Все-таки будет неловко. Похоже, вселенная решила испытать меня. Уверена, дело в этом. Его ежедневного обтирания утром не было, теперь у него другой график водных процедур.

— Сейчас я тебя оботру. Они сказали, утром этого не сделали? — спрашиваю я, надеясь, что, может, ослышалась.

Медсестра до меня сказала, что он почти весь день спал. У них не хватало персонала. Значит, ночью он, скорее всего, будет бодрствовать со мной. И значит, именно мне досталась «счастливая» обязанность обтирания. А ведь так важно держать чистыми те части тела, которые не обожжены.

— Нет. Она была очень занята. А я почти весь день спал.

Я киваю.

— Твое тело восстанавливается. Это нормально.

Я справлюсь. Ловлю свое отражение в зеркале над раковиной и мысленно подбадриваю себя, наполняя таз теплой водой с мылом. Он просто пациент. Такой же, как любой другой.

Я смачиваю тряпки и ловлю себя на мысли, что сегодня здесь слишком тихо. Чувствую, как взгляд Роуэна прожигает мне спину, пока работаю. Закончив, я подношу все к его кровати и ставлю на столик рядом.

Сегодня он выглядит бодрее. Глаза уже не такие мутные. По его карте я знаю, что дозу обезболивающих сильно снизили и чаще дают ибупрофен. Это обычная практика на четвертый день после ожога.

Единственное, что немного выбивается из привычного вида, — его отросшая борода.

Я никогда не видела его с бородой, но это логично. Ребята в поле не бреются, а до того как он попал сюда, он больше недели провел там.

Из-за этого в нем появилась какая-то брутальность лесоруба. Ее только усиливают слегка растрепанные волнистые волосы, большое мускулистое тело и татуировки.

Я сглатываю и решаюсь.

— Я… сейчас развяжу твой халат, — тихо говорю я, поднимая кровать выше. Затем стягиваю одеяла с бедер, оставляя их у ног.

Его длинные ноги без одежды, только повязка на бедре. Я знаю, что на нем лишь больничный халат. И знаю, что под ним ничего нет. Поэтому, даже когда меня притягивают его мощные бедра, я снова напоминаю себе…

Пациент. Он твой пациент.

Я поднимаю кровать до уровня своей талии. Наши взгляды встречаются. Он кивает, когда я наклоняюсь и тянусь руками к его шее, чтобы развязать завязки халата.

Не понимаю, как он может так хорошо пахнуть после нескольких дней в больнице. Это чертовски отвлекает.

Мои пальцы касаются его кожи, и я слышу, как он резко втягивает воздух.

— Извини. У меня холодные руки.

— Нет, руки… приятные. То есть… нормальные. Все нормально.

Голос Роуэна почти шепот. Он так близко. Его дыхание становится поверхностным, пока я осторожно и медленно спускаю халат вниз, открывая его обнаженную грудь.

Я стараюсь, чтобы ткань не коснулась повязок на его руке. Халат ложится ему на колени. Я убеждаюсь, что там он все-таки прикрыт. По крайней мере пока.

По одному испытанию за раз, вселенная.

Я заставляю себя посмотреть на него. Мне нужно смотреть, чтобы его мыть.

Господи. Он красив.

Я понимаю, что слишком долго разглядываю его. И Роуэн смотрит, как я смотрю на него.

Он опускает взгляд на свою грудь, потом снова поднимает глаза на меня.

Черт.

Я отворачиваюсь, закрываю глаза и тянусь за тряпками. Повернувшись к нему спиной, я пытаюсь взять себя в руки после этого зрелища. Карта чернил, жестких мышц и тонкой дорожки волос на груди Роуэна.

Глубоко вдыхаю и смачиваю тряпки гораздо тщательнее, чем нужно.

Сердце грохочет в груди так громко, будто это саундтрек моих мыслей. Тишина в комнате звенит. Капли воды падают в таз, когда я выжимаю первую тряпку.

Я заставляю себя справиться. Глубоко вдыхаю и поворачиваюсь к нему.