— Ты не дура, это он придурок. И классные парни так себя не ведут, — мрачно цедит она, устраиваясь поудобнее. Потом качает головой и начинает ворчать в свой бокал про идиотов-мужиков и их дурацкие члены. Я чуть не давлюсь кофе от смеха.

Холли и Пенни играют в Барби в комнате Пенни, Далтон у себя режется в приставку, а малышка Би счастливо качается в шезлонге на полу рядом с нами. Из-за ливня обычную утреннюю прогулку с детьми пришлось отменить — господи, да нам этот дождь был нужен как воздух, — так что мы решили посидеть дома и выпить. Ей — вина, мне — кофе, потому что вечером кормить Би. Скотти сейчас на работе, но завтра утром мы планируем пересечься на кофе.

Все парни уехали еще в воскресенье — их вызвали на очередной пожар. По словам Ви, полыхает где-то в Монтане из-за удара молнии. В новостях об этом говорят мало и вскользь, но, похоже, наземные бригады уже взяли огонь в кольцо.

Не то чтобы я следила за новостями по какой-то особой причине. Исключительно ради брата, само собой.

И уж конечно, я не кошусь на экран каждый раз, когда там показывают репортаж, в надежде разглядеть темную шевелюру и яркие голубые глаза.

— Ты сказала, что панически испугалась, — говорит Ви, разворачиваясь ко мне всем корпусом.

Я тоже поворачиваюсь к ней, щеки начинают гореть. Гордиться тут нечем. Я струсила. И сама же лишила себя того, что могло стать чертовски хорошим оргазмом. До сих пор злость берет.

Я смотрю на свою руку, лежащую на бедре, и широко раздвигаю пальцы. Но от слов своих я не отказываюсь.

— Я знаю, что кольцо надо снять, — шепчу я. — Но это кажется таким окончательным, Ви. Словно сниму и все станет слишком реальным. Что он уже не вернется, и мне придется делать самое страшное — жить дальше.

— Снимешь ты его или оставишь, это ничего не изменит, — тихо и мягко говорит она. Я снова киваю. — Это самое паршивое в уходе близкого человека. Научиться принимать эту жестокую правду. Как бы нам ни хотелось все изменить, ничего не попишешь.

— Знаю. — Слова даются с трудом, едва слышно. И я вспоминаю, что в ту ночь говорил Ксандер. — Ксандер рассказывал, что работал с твоим братом.

Вайолетт кивает, губы трогает едва заметная улыбка.

— Да, работал. Роуэн и Джейкоб были вот так, — она сплетает средний палец с указательным, — водой не разлить, все делали вместе. Джейкоб был моим близнецом, но с Роуэном они стали будто родственными душами. Мой отец кучу лет проработал в пожарной охране, и брат с Роуэном всегда мечтали пойти по его стопам. Я, кстати, так с Ксандером и познакомилась. Его отец был начальником отряда, а мой — командиром отделения. Наши отцы, Ксандер, мой брат, Роуэн, твой брат... Все они в свое время были в одной бригаде. — Я киваю, а она крутит в руках ножку бокала. — Роуэн не любит об этом вспоминать, да и я долго не могла. Их вызвали на пожар в районе горы Адамс. Джейкоб поднялся на хребет проверить линию оцепления и провалился в пепловую яму. Он умер позже, в больнице, от осложнений после ожогов.

Слезы подступают к глазам, мир вокруг плывет. Я протягиваю руку, накрываю ее колено и крепко сжимаю.

— Мне так жаль, Ви.

Она кивает и смахивает слезинки, бегущие по щекам.

— Я все думала, что если подождать подольше, он вернется. Если очень сильно захотеть. Приедет, познакомится с Холс, пойдет кутить с Роуэном... Завалится просто так, чтобы подколоть меня и обнять — крепко-крепко, аж до хруста костей.

Я тихонько смеюсь, и она тоже улыбается.

— Только ты сама поймешь, когда придет время снять кольцо, — мягко продолжает она. — Это серьезный шаг. Не торопись... но и не бойся отпустить прошлое, иначе рискуешь упустить что-то прекрасное.

Я фыркаю.

— Надеюсь, ты сейчас не про Ксандера.

— Да ну его на хер, этого Ксандера, — бормочет она. А потом ка-а-ак расхохочется и подмигивает: — Ну, или трахни его, если самой хочется. Хоть кончишь нормально. Я не осуждаю.

— Господи боже, — смеюсь я, качая головой. А потом морщу нос и добавляю: — Нет, этого точно не будет. Он мне предельно ясно дал понять, что я не в его вкусе. С мамочками-одиночками он не связывается.

— Ну и придурок, я ему так и скажу, — ворчит Ви, тянется к журнальному столику за бутылкой вина и доливает себе в бокал.

После нашего разговора мне вроде как полегчало. Даже если на душе все равно паршиво до безумия.

Сперва мне было больно. Потом я разозлилась. Потом просто вскипела от ярости. За последнюю неделю меня так швыряло из крайности в крайность, что я уже сама не понимаю, что чувствую сейчас. Обиду. Боль. Бешенство. Разочарование. Стыд. Вину. Я прокручивала все это в голове с той самой ночи, бередила рану, пока внутри не поселилось ощущение, будто мне в грудь плеснули раскаленным углем. Так что мне это было нужно. Нужно было, чтобы кто-то подтвердил: я имею полное право на эти чувства.