В груди завязывается болезненный, тугой узел. Не пойму, чего во мне сейчас больше — скорби, вины или ревности, а может, всего вместе. И я снова чувствую себя полным мудаком. Женщина все еще оплакивает покойного мужа, у нее на руках трое детей, а я сижу тут и пялюсь на нее с полустояком в штанах.

Каково это — быть любимым такой женщиной, как Тедди? Чувствовать верность, которая не умирает даже после такой трагедии, через которую она прошла?

Она поднимается со стула, я тоже дергаюсь встать, но она резко останавливает меня.

— Нет, сиди, не вставай. Доедай свой ужин, Ксандер. Спасибо за пиво.

Я опускаюсь обратно и провожаю взглядом ее поспешное бегство. Но у самой двери на веранду она притормаживает и оборачивается, слегка прищурив серые глаза.

— Я правда очень рада, что ты вернулся целым и невредимым.

И она уходит, выскользнув на задний двор и задвинув за собой стеклянную дверь. А я остаюсь один — с этой щемящей тоской в груди и в пустом, заброшенном доме, который всего на пару минут показался мне не таким одиноким.

После долгих споров с Коллин и Кентом насчет того, кто где спит, я наконец убедила их занять мою спальню, а сама устроилась на диване. В конце концов, они мои гости, а диван не раскладывается, так что с их стороны было бы полным бредом перебираться с двуспальной кровати на этот тесный клочок мебели. Рядом со мной стояла колыбель Би, а с лишней подушкой и мягким пледом мне было вполне уютно. Это всего на одну ночь, как я и твердила в качестве главного аргумента.

К тому же после встречи с Ксандером я была так взвинчена, что все равно не смогла бы уснуть. Я лежала и гипнотизировала потолок уже добрый час. Листала ленту в телефоне. Слушала звуки, доносившиеся через приоткрытую раздвижную дверь на веранду.

Время позднее. Би уже просыпалась на ночное кормление и теперь крепко спала — я знала, что она не заворочается часов до пяти-шести утра. Мне бы тоже спать. Но сон не шел.

Я злилась на себя, на Коллин за ее настырность, на Ксандера — за то, что он, черт его дери, такой идеальный, красивый и добрый. Злилась на Логана за то, что он оставил нас, бросил меня разгребать все это. А потом злость на себя вспыхивала с новой силой, ведь Логан не просто ушел... Это я отправила его на тот вызов, и он погиб из-за этого. Я сама отправила его туда, откуда он так и не вернулся.

Но правда в том, что его здесь нет. И он никогда больше не войдет в эту дверь. Жизнь, которую я когда-то себе рисовала, разрушена.

И что самое жуткое? Сидя там с Ксандером, попивая пиво, смеясь и флиртуя — да, я флиртовала, — я вдруг отчетливо увидела, какой могла бы быть эта новая жизнь... Если бы только между нами не стояло столько «но». Столько препятствий, которые делают любое совместное будущее просто невозможным.

Он пожарный-хотшот. У него одна из самых опасных профессий в мире, и он обожает свое дело, это видно по тому, как он говорит. Это у него в крови, в душе, в самом сердце. Каждый удар его сердца принадлежит работе, его команде, его призванию...

А мое сердце принадлежит моим детям.

Какая же я буду эгоистка, если снова заставлю всех нас пройти через этот ад? Если свяжусь с человеком, который в любую секунду может не вернуться домой?

Закинув руку на глаза, я как можно тише застонала, чтобы не разбудить спящую рядом Би. Господи, ну почему он такой идеальный? Он заботливый, чуткий и так ладит с моими детьми, что это даже несправедливо. Почему он не мог быть каким-нибудь скучным бухгалтером, у которого самое страшное приключение на работе — это порез бумагой?

Дыхание перехватило, когда я услышала знакомый шорох раздвижной стеклянной двери, а затем легкий стук сетки, которую сдвинули и вернули на место. В ночной тишине за окном раздался металлический скрип и вздох — я прямо представила, как он опускается в это старое, потрепанное складное кресло, которое выглядит так, словно его притащили прямиком из девяностых. Мой напряженный слух уловил отчетливый щелчок открывающейся бутылки.

Стараясь не шуметь, я сползла с дивана и проверила, не проснулась ли Би. Из-за упрямой поздней летней жары, которая и не думала спадать, на мне были только короткие пижамные шорты и майка для кормления. Но я накинула тонкий халатик, перевязала его на талии поясом и выскользнула на веранду.

Обогнув небольшую перегородку, я увидела Ксандера. Он сидел в кресле с голым торсом, в одних спортивных шортах. В одной руке держал бутылку пива, а ладонью другой разминал шею сзади. Лунный свет, пробивавшийся сквозь кроны деревьев, заливал все вокруг серебром, прорисовывая резкие тени на его лице. Когда я остановилась, он поднял на меня взгляд — тяжелый, почти осязаемый.

— Тоже не спится? — тихо спросила я, срываясь на шепот. Он продолжал смотреть на меня, и я неловко переступила с ноги на ногу. Я кивнула на его руку, которая все еще массировала плечо. — До сих пор болит?

Он невесело улыбнулся и кивнул.