Белая футболка все так же сползает с одного плеча, обнажая его чуть не до середины руки. Там, где плечо переходит в спину, виднеется бретелька бюстгальтера. Мне до безумия хочется прижаться губами к этой ложбинке между шеей и плечом, впиться зубами, оставить след, а потом зализать его языком и повторить все сначала.

Черт. У меня уже конкретно встал.

Она отворачивается, осматривая гостиную, и я пользуюсь моментом, чтобы поправить в ширинке джинсов.

— Ты ведь нечасто здесь бываешь, да?

— В пожароопасный сезон почти не появляюсь, — признаюсь я, и она понимающе кивает.

Качнув подбородком в сторону крошечного стола в столовой зоне, мы садимся друг напротив друга. Чувствую себя последней скотиной, уплетая еду прямо при ней. Мать вдолбила в меня манеры, и хотя я тот еще варвар — жизнь в полевых лагерях среди полудиких мужиков дает о себе знать, — благородство во мне все-таки осталось.

— Уверена, что не соблазнишься? Я могу сообразить тебе тарелку...

Она смеется, опираясь локтями о стол и обхватывая обеими руками основание бутылки. Мой взгляд прикован к этому движению, и я, твою мать, отчетливо представляю, как эти пальцы сжимали бы мой член.

— Нет, правда, Ксандер, я сыта. На ужине съела столько пасты и хлебных палочек, сколько сама вешу, — смеется она, а потом морщит нос — я уже начинаю понимать, что это ее нервная привычка, когда она смущается. Тедди указывает на мой салат. — Надо было тоже салат взять, но эти палочки так обалденно пахли.

Эта женщина, клянусь незабвенным богом... Я расшибусь, но заставлю ее посмотреть на себя другими глазами.

— После бурной ночки тебе определенно нужно было закинуться углеводами, чтобы заглушить похмелье, — подкалываю я ее.

Она со стоном смеется, откидываясь на спинку стула, и снова прикладывается к бутылке.

— Не напоминай. Скотти притащила бутылку виски. Я вообще не помню, когда в последний раз пила виски стаканами. В колледже, наверное? Точно еще до рождения Далтона.

Она прикусывает изнутри щеку и почти виновато уставляется на бутылку в своих руках. Интересно, думает ли она о той ночи, когда я вез ее домой? Вряд ли. А вот я иногда прокручиваю ту ночь в голове, как заправский мазохист.

— Вообще-то мне нельзя это пить. Придется сцеживать и выливать молоко до завтрашнего дня, прежде чем снова кормить Би, — бормочет она, кривя губы в ироничной улыбке.

Глаза сами собой, совершенно неосознанно, опускаются к ложбинке ее груди под белой футболкой.

— Извини, — бормочу я, переводя взгляд на ее лицо. Голос звучит глуше, чем хотелось бы, и я прокашливаюсь. Эти чертовы серые глаза — мой личный криптонит.

Она машет рукой, пожимая плечами. Футболка съезжает еще ниже, приоткрывая край чашечки бюстгальтера и изгиб груди. Пальцы сильнее сжимают бутылку пива, и я подношу ее к губам.

— Ой, брось, не за что. Я все равно пока не рискнула бы ее кормить, а в морозилке у меня запасено столько молока, что хватит пережить апокалипсис, если прижмет.

Я смеюсь, качая головой.

— Ну, я рад, что ты повеселилась. Уверен, вы втроем способны найти приключения на свою задницу.

Она лукаво улыбается, пряча лицо за бутылкой, и эта шаловливая ухмылка добивает меня окончательно. Мне нравится, когда она рядом. С ней в доме становится светлее и как будто теплее. Надо бы навести здесь уют, чтобы ей хотелось приходить почаще.

— Я знаю Вайолетт с самого детства. Ее брат-близнец служил в моей бригаде.

— Точно. Я иногда забываю, насколько вы все связаны, как одна семья, — тихо говорит она, и улыбка исчезает с ее лица. — Она не особо об этом распространяется, но я знаю, что Джейкоб и Роуэн были лучшими друзьями.

Я кивнул.

— Мы потеряли Джейкоба в тот же год, когда не стало моего отца, — объясняю я, прожевывая маринованный перец.

— Твой отец тоже был хотшотом, да? — тихо спрашивает она. Ее ногти лениво поддевают этикетку на бутылке.

— Да. Он был командиром отряда до меня. Мы проработали вместе почти пятнадцать лет, прежде чем его не стало. — Боль и чувство вины прошивают меня так же остро, как и шесть лет назад. Говорят, горе никогда не проходит, просто накатывает реже. Но, блин, когда накатывает — это как внезапный удар под дых.

— Я помню, Кэл рассказывал об этом. Мне так жаль, — шепчет она, хмуря темно-русые брови над серебристо-серыми глазами.

Я киваю, опуская взгляд в тарелку. Начинаю ковырять стейк зубцами вилки.

— Его вообще не должно было быть на том пожаре.

— Прости, Ксандер. Мы можем не говорить об этом. Я сама не люблю вспоминать ту ночь, когда Логан... — Она осекается на полуслове, расправляет плечи и отодвигает от себя пиво. Бутылка опустела только наполовину. Она делает глубокий вдох и натянуто улыбается мне. Нижняя губа у нее слегка подрагивает, видно, что она изо всех сил старается держать себя в руках. Черт, как же мне хочется просто обнять ее. — Есть вещи, через которые мы никогда по-настоящему не переступим, да?