— Чтобы у тебя была возможность из него выпрыгнуть? — Я качаю головой. — Нет. Мы просто снова откроем эту чертову дверь. Так двери и работают, Прескотт.

Ее плечи поникают.

— Я ему нужна.

Я провожу большим пальцем по ее костяшкам. Она не видит, насколько опасна эта ситуация — для них обоих.

— Послушай меня. Нельзя спасти всех. Иногда ты можешь спасти только одного человека, и ничего страшного, если этим человеком окажешься ты сама.

Скотти смотрит на меня так, будто всю жизнь ждала, чтобы кто-то наконец разрешил ей выбрать себя. Надежда в ее глазах обязывает меня отвечать за каждое свое слово. Я ее не подведу.

— Дай мне с этим разобраться, — говорю я как раз в тот момент, когда официантка с грохотом ставит перед нами тяжелые тарелки, и я отпускаю ее руку, чтобы освободить место. Надо было настоять, чтобы мы поехали ко мне, заказали еду домой и нас никто не прерывал.

Она все еще смотрит на меня. Я чуть вскидываю подбородок, указывая на ее тарелку.

— Ешь, детка.

Она кивает. От горячей еды у меня текут слюнки, но аппетит почти пропал. Она разворачивает приборы, кладет бумажную салфетку на колени и обеими руками берет чизбургер, потом впивается в него зубами.

— О боже мой, — шепчет она с набитым ртом. Прикрывает ладонью губы и жует. Я беру с нее пример, тоже откусываю, и, черт, это правда очень вкусно. Здесь умеют делать бургеры.

Некоторое время мы жертвуем разговором ради еды, пока я не замечаю, что Скотти смотрит через зал на родителей с тремя маленькими детьми, которых усаживают за соседний столик. Вокруг них полный бедлам, пока семья устраивается. Для самого младшего приносят детский стульчик и ставят его с краю их кабинки. К тому моменту официантка уже раздает им меню и мелки. Двое старших еще до того, как распаковали мелки, спрашивают родителей, можно ли вместо обычного молока заказать шоколадное.

Я откладываю бургер и, проглотив кусок, спрашиваю:

— Ты когда-нибудь хочешь детей?

Она вздыхает.

— Честно? Не особенно. Мне нравятся дети, но своих я никогда не хотела. Особенно после того, как выросла в Фолде. Даже сейчас, когда я оттуда выбралась, материнство — не то, что мне нужно для полноты жизни.

Давным-давно я отказался от мысли о собственных детях, но дядей быть люблю. После пары картофелин аппетит ко мне возвращается.

— А ты?

Я качаю головой.

— Зимой я свободен, но в пожарный сезон пропадаю на недели. Для удобного родительства это не лучший расклад. Я не говорю, что у нас бы не получилось, но было бы куда сложнее.

— У нас? — Она улыбается, откусывая кусочек.

Черт, я правда это сказал?

— То есть... у меня и у той, кто будет рядом. — Я прочищаю горло и добавляю: — У Тедди и ее мужа, Логана, двое детей — Пенни и Далтон. Мне нравится быть дядей. Лучший из вариантов.

— Это очень мило. А если бы у тебя не было такой работы, ты бы хотел семью?

— Может быть? — я пожимаю плечами. — Трудно сказать.

Я и сам не знаю, хотел бы или нет. Никогда не мечтал об этом всю жизнь, как-то так.

— Меня вполне устраивает, куда сейчас идет моя жизнь.

А значит, в ней есть будущее со Скотти.

После нескольких дней на мягкой, безвкусной еде этот ужин попадает точно в цель. Похоже, у нее та же мысль, потому что следом она говорит:

— Так приятно наконец есть что-то хрустящее!

Как только мы заканчиваем ужин, я завожу непринужденный разговор о планах на эту неделю, надеясь, что это ее успокоит. Ничего не меняется. Она не уезжает.

Я не переживаю, и ей тоже не стоит.

Она говорит, что завтра работает, и я вопросительно на нее смотрю. Скотти быстро дает понять, что спорить бесполезно. Порез на лбу едва затянулся, а она уже готова выходить на смену. Правда, на выезды она еще пару недель ездить не будет, пока не заживет плечо. Это сведет ее с ума.

Мы оплачиваем счет и возвращаемся к грузовику. Через несколько минут я уже стою у ее двери. Она настаивает, что провожать ее внутрь не нужно, и я второй раз за день уезжаю от нее.

И тут же жалею.

Я проезжаю всего квартал, когда понимаю, что даже не поцеловал ее на ночь.

— К черту.

Я резко разворачиваю грузовик и вдавливаю педаль газа. Припарковавшись у ее дома, тут же выскакиваю наружу. В прошлый раз, когда я здесь был, у меня все плыло перед глазами от ярости, но теперь я замечаю больше. Дешевая наружная дверь с вертикальными металлическими прутьями и декоративными завитками, которые, наверное, выглядели новыми еще в шестидесятых. Когда-то металл был выкрашен в белый, но теперь почти весь покрылся ржавчиной, а большие хлопья краски осыпаются, когда я открываю дверь с чудовищным скрежетом, от которого зубы сводит. Треснувшее стекло с другой стороны держится на синей малярной ленте.