Я выдыхаю. Ненадолго опускаю голову, потом откидываюсь на спинку диванчика. Господи, спасибо. Она судорожно втягивает воздух, и я тянусь к ней. Ее ладонь ложится в мою раскрытую руку, и я сжимаю ее пальцы.

— И как он это воспринял? — Мне стоит нечеловеческих усилий не засыпать ее всеми вопросами, которые роятся у меня в голове с тех пор, как я оставил ее утром на той парковке.

Она пожимает плечами.

— Примерно так, как и можно было ожидать. Но как сказать человеку, который тебе дорог, что ты хочешь развода, и не ранить его? Нельзя сказать, что он этого не предвидел. Я довольно ясно дала это понять, когда ушла. Но, думаю, только сегодня до него дошло, что между нами правда все кончено и нам придется разойтись, чтобы жить каждый своей жизнью. — От ее печальной улыбки мне хочется сграбастать ее в объятия и не отпускать.

Нас прерывает официантка. Она принимает заказ и записывает бургеры, салаты и коктейли.

— Кофе?

— Да, пожалуйста, — говорит Скотти.

Я поднимаю два пальца и добавляю:

— Спасибо.

Официантка убирает блокнот в карман фартука и шаркает на кухню.

На столе перед нами стоят две перевернутые керамические чашки на блюдцах, и мы одновременно переворачиваем их. Она берет из подставки пару сливок и сахар, а я мысленно отмечаю, как именно она пьет кофе. Она срывает фольгу с маленьких сливок и выливает их в пустую чашку, потом разрывает пакетик с сахаром и делает то же самое.

Мы ждем, пока официантка вернется с кофе, прежде чем продолжить разговор. К счастью, она появляется быстро, но мне кажется, будто проходит вечность, пока мы смотрим, как она разливает кофе по чашкам. У Скотти напиток становится светлым, сливочно-бежевым. Мой остается черным — таким, что я вижу в нем собственное отражение.

Кивнув в знак благодарности, официантка уходит, и я жду, когда Скотти заговорит. Она вздыхает, придвигает чашку к себе и греет о нее руки.

— Мне придется вернуться, — говорит она.

Я хмурюсь.

— В квартиру?

— В Фолд.

Что? Я качаю головой. Нет. Ни за что.

— Не понимаю.

— Церковь все узнала о нем. Ему нужно, чтобы я вернулась, помогла все уладить с его жизнью, а потом мы уйдем одновременно.

— Что значит «узнали»? Разве не они сами устроили весь ваш брак?

— Они решили, что после меня он стал натуралом, но выяснилось, что ничего не изменилось. Они собираются снова отправить его на конверсионную терапию. Он может лишиться работы, семьи, всего. Он не готов уйти.

Готов он или нет, разбираться с этим ему придется без нее. Скотти, может, и не готова это признать, но я уже достаточно услышал об этом месте, чтобы ему не доверять. Тамошние лидеры держат паству в страхе и запугивании. Это секта.

У меня дергается челюсть.

— И когда, по его мнению, он будет готов?

Несмотря на зудящую потребность ерзать, внешне я остаюсь спокойным и собираю в кулак все свое терпение. После ее отъезда прошел целый месяц, прежде чем он вообще за ней приехал. Будь я на его месте, я бы, черт подери, уже с ума сошел.

У него было время уйти. Но он не ушел.

— Я сказала ему: год, но я вытащу нас оттуда раньше.

Гребаный год? Я не шутил, когда говорил, что готов ждать. Она того стоит. Но это уже совсем другое.

Я верю Скотти, когда она говорит, что ее почти бывший муж не плохой человек. Видно, как глубоко он ей дорог. Но в конце концов я этого парня не знаю. И я не хочу, чтобы она проходила через затяжной, мучительный развод, особенно если в это полезет та извращенная церковь, из которой она сбежала.

Она пересказывает мне их дневной разговор, иногда срываясь на слезы. Меня выворачивает от мысли о том, через что ей пришлось пройти. Но одно я знаю точно: никуда она не поедет.

— Обещаю, я вернусь, — говорит она.

— Ты не вернешься. Потому что ты никуда не уедешь.

— Каллахан...

— Прескотт. — Я качаю головой. — Прости, но нет.

Она опускает взгляд в чашку.

— Не переживай, я же не собираюсь собирать вещи сегодня же. У меня есть пара недель, чтобы разобраться с работой и квартирой. Мне еще нужно подать уведомление...

— Пожалуйста. Просто дай мне неделю, чтобы что-нибудь придумать. Пока не увольняйся.

Скотти поднимает подбородок, и эта слабая улыбка разбивает мне сердце. Белки глаз у нее красные. Раньше я списал это на ветер, но теперь знаю: она плакала.

— Это меньше года. — Голос у нее совсем тихий.

Она не знает этого наверняка. В месте, где практикуют конверсионную терапию, вряд ли особенно уважают права женщин. Возвращаясь туда, она рискует собственной безопасностью. И этого не будет.

— Я же сказал тебе: когда станет трудно, я не сбегу. И мне нужно, чтобы ты сдержала то же обещание, — говорю я.

Она проводит пальцами по мокрым щекам.

— Но это другое. Я не выбираю уйти, мне нужно вернуться. Все будет хорошо. Бог никогда не закрывает дверь, не открыв окна.

Чушь.

Я усмехаюсь.