Каллахан оказался прав. Мы идем в кромешной темноте по глубокому снегу, который доходит мне до верхней части бедер. Это тяжело, но было бы куда тяжелее, если бы вчера он не разведал дорогу и не протоптал для нас след. Из-за того, что я ниже его, мне приходится сложнее, и я изо всех сил стараюсь не отставать, но то и дело ловлю себя на желании остановиться и посмотреть в небо. Я и забыла, насколько бездонна вселенная, этот астрономический провал тянется в бесконечность. Без облаков и без привычного силуэта земли звезды кажутся ближе, чем когда-либо. В этом есть что-то неземное. Млечный Путь сияет так ярко, как я еще никогда не видела.

Ветер по-прежнему заставляет меня щуриться, но он уже совсем не такой, как в тот день, когда мы только пришли сюда. Снег вокруг мерцает в боковом зрении, будто усыпан блестками, когда в него попадает свет фонаря Кэла или моего фонарика, который мы стащили, прости господи. Все это напоминает рябь на экране и сбивает ощущение глубины, особенно когда небо искрится ничуть не меньше. Совершенно невозможно понять, где кончается земля и начинается небо. Из-за отсутствия горизонта этот спуск страшно дезориентирует.

— Нужен привал? — спрашивает он.

У меня пересохло во рту.

— Я в порядке.

Лучше не смотреть на эту сверкающую пустоту вокруг, а держать голову опущенной, чтобы точно попадать в его следы. Хотя «следы» тут не совсем подходит. При таком снеге это скорее глубокие лунки. Те самые, которые он вчера пробивал один. При моем росте в метр шестьдесят мне приходится поднимать ноги намного выше, чем ему, чтобы попадать в них, и уже через час я задыхаюсь. Единственное, что меня спасает в этих сугробах почти по пояс, — мы идем вниз, а это хоть немного облегчает путь. Кажется, будто мы совсем не приближаемся к цели, потому что мне не с чем сравнить наше положение. Пальцы на руках и ногах мерзнут, но я все время шевелю ими, как только могу.

Мы доходим до участка леса, где нужно свернуть к руслу реки, и время от времени Кэл останавливается, чтобы отвести ветку в сторону, иначе она хлестнет меня по лицу, когда распрямится. Именно такие мелочи значат больше всего. Идти через небольшие лесные участки дольше, но я все равно предпочитаю их открытым местам, где совсем нет защиты от ветра.

— Не могу поверить, что ты вчера все это сделал один... Спасибо.

— Конечно.

Меня невероятно впечатляет, как он чувствует себя в дикой природе. Даже когда он прокладывал этот путь днем, перед ним не было никакой тропы. Я прекрасно вижу, что следы он делал ближе друг к другу, чем сделал бы для себя. Это было для меня. Должно быть, он двигался мучительно медленно, проверяя каждый шаг, прежде чем сделать следующий, но, судя по тому, сколько мы уже прошли, шел он все равно очень бодро. И мне не стыдно признаться — это чертовски заводит. Есть что-то особенное в мужчине, который умеет находить дорогу в заснеженных горах. Каллахан — просто зверь.

К сожалению, когда мы доходим до конца вчерашнего маршрута, дело резко замедляется. Вдалеке тявкают койоты, но они слишком далеко, чтобы это вызывало тревогу. Со временем он выматывается, прокладывая свежий след, и мы останавливаемся попить. Я пользуюсь этим, чтобы наконец съесть протеиновый батончик, который должна была съесть еще перед выходом. Впервые я едва различаю горизонт.

— Почти рассвет, — замечаю я, указывая на чуть посветлевшее небо.

Луч фонаря на его голове качается в ответ на кивок.

Мы продолжаем путь, и вскоре небо становится мягко-лиловым, а окружающее начинает понемногу проступать перед глазами. Еще через час солнечные лучи уже греют лицо, а на меньшей высоте ветер уже не такой ледяной. Снег наконец опускается ниже колен, и это настоящее спасение, потому что любой тренажер-лестница просто ничто по сравнению со снегом на пике Квеллс. Из белого простора торчат валуны и камни, и мне кажется, я уже никогда не смогу смотреть на них по-прежнему. Хотя, с другой стороны, любой признак того, что снега становится меньше, радует.

Мы заклеили разрывы на моих софтшелл-штанах клейкой лентой, но очень скоро слабая водозащита ткани сдается перед снегом. Я стараюсь не думать о пробирающем холоде, пока базовый слой остается последней преградой между моей кожей и стихией.

Мы делаем паузу, чтобы перевести дух и полюбоваться тем, как лучи ложатся на склон, а рассвет окрашивает искрящийся снег в густой розовый цвет. Это ослепительно красиво. Пару раз я даже ловлю себя на мысли, что мы и правда просто на утренней прогулке, а не спускаемся с горы, пытаясь выжить.

Каллахан слегка наклоняется в сторону и показывает вперед. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, на что он смотрит, а потом я различаю на белом снегу в каких-нибудь двадцати метрах два темных рога. В снегу лежит, свернувшись, лохматая горная коза и невозмутимо наблюдает за нами.

— Невероятно, — шепчу я.

Его рука медленно смещается левее.

— Там еще одна. — Голос у него тихий.

— Значит, мы добрались до Гоат-Ридж?

Он усмехается.

— Добрались.

— Нам стоит их опасаться?

— Обычно нет. Но сейчас брачный сезон, так что мы просто будем держаться чуть подальше...

Я ошеломленно смотрю на него.

— Что?

— Все будет нормально. Похоже, этим ребятам вообще нет до нас дела.

Ну отлично. Просто отлично.