— Скорее искусство, чем наука, — добавляет Эйден. — Тристан себя недооценивает. У него почти сверхъестественное чувство момента, когда нужно тушить огонь.

По груди растекается тепло.

— Это не так просто, — предупреждаю я.

— Чтобы удерживать распылитель, нужна приличная сила в верхней части тела, — добавляет Эйден.

Глаза Кэти загораются.

— Звучит весело.

— Именно поэтому Уайт и Сиенна могут отказаться, — говорит брат. — Им конечности нужны для более важных вещей.

Эмори фыркает.

— А мне, значит, нельзя. Меня уже принесли в жертву добровольцем.

Эйден смеется и смотрит на нее с нежностью.

— Какой-нибудь предок сейчас переворачивается в могиле, — сухо говорит он.

— Готова принять вызов, Бейли? — я бросаю на нее самоуверенный взгляд, зная, что это ее подзадорит.

— Сколько ты обычно делаешь?

Моя улыбка становится шире.

— Минимум тридцать.

Она отвечает такой же самоуверенной ухмылкой.

— Тогда записывай меня на тридцать одну.



Я внимательно наблюдаю, как Кэти подходит к пламени внутри первой бочки, которую мы подожгли. Эйден со скрещенными руками следит за второй группой. Все бочки расставлены по песчаному манежу, каждая над небольшой газовой линией, из которой выходит контролируемое пламя. Сначала мы их прогреем, а когда они загорятся, мы с Эйденом будем по запаху определять, когда пора тушить огонь.

Она подходит ближе, лицо закрыто маской и защитными очками, на ней огнестойкая куртка, которую я заставил ее надеть. Она доходит ей почти до колен. К моему огромному сожалению, Кэти выглядит до чертиков мило: огромные разноцветные глаза за очками и сосредоточенность студентки на лабораторной работе.

— Уже почти, Тристан, — возбужденно говорит она, и я оттаскиваю ее назад, пока она не обуглилась вместе с бочкой.

— Осторожнее, убийца.

Я замечаю, как язык упирается в маску изнутри, и смеюсь.

— Я видел.

— Уже пахнет ванилью?

Я глубоко втягиваю воздух. Мне маска не нужна. Мне нужны все чувства.

— Еще нет. Еще немного. Вода готова?

Она поднимает распылитель. Он подключен к огромному резервуару под землей. Я снова вдыхаю. Под соленым воздухом и дымом проступают ноты, которые отдает сердцевина дуба. Марципан, ваниль, крем-сода, специи. Я как будто пробую их на языке, а потом киваю.

— Вот теперь.

Кэти включает воду на полную мощность, едва не окатывая меня, потом заливает бочку и радостно вскрикивает.

— Одна готова.

— Осталось всего-то куча, — она стягивает маску вниз и широко улыбается мне. Глаза сияют от счастья.

— Тебе нравится? — я озадаченно улыбаюсь, вглядываясь в ее лицо.

Она кивает и опускает распылитель. У нас почти нет времени на разговоры, и все же я не могу отвести от нее взгляд.

Она выглядит так, будто ей самое место здесь, среди этого поля огня. Пламя ласково золотит ее волосы, а кожа сияет почти так же ярко, как глаза.

— У меня никогда не было особо много семейных традиций, — она теребит выбившуюся из косы прядь. — Это приятно.

— Знаешь, в детстве меня ужасно раздражала ночь у костра.

Она улыбается.

— Правда?

Я киваю, горло сжимается. Хотел бы я тогда чаще жить моментом.

— Казалось, она длится вечность. Просто еще одна работа, и я не понимал, зачем мы вообще это делаем. А теперь… — я смотрю на бочки. — Большинство из них я сделал своими руками. Мне нравится создавать что-то, что переживет нас. Что-то, чем мы сможем поделиться с другими.

Ее глаза блестят от влаги, когда она кивает.

— В ночь у костра не плачут, — мягко говорю я.

— Ты заставляешь меня испытывать большие эмоции, Тристан Принц, — звучит почти обвиняюще, и я смеюсь, хотя сердце ускоряется.

Я подхожу ближе и тяну за косу, снимая резинку с конца.

— Правда? Раздражение? Веселье?

Она выгибает бровь.

— В тебе есть скрытые глубины. Это мое любимое в тебе. И мне нравится быть той, кому ты их показываешь.

Мы улыбаемся друг другу. Горло перехватывает. Я вижу Кэти здесь, рядом со мной, смеющейся с моими братьями и сестрой, радующейся праздникам. Хочу видеть, как расширяются ее глаза, когда она открывает рождественский подарок. Хочу, чтобы она была здесь и соревновалась со мной, кто обработает больше бочек, всегда заставляла меня становиться лучше, напоминала вести за сердцем.

Я жестом прошу ее повернуться и начинаю заново заплетать волосы.

— Что ты делаешь?

— Слежу, чтобы эти прекрасные волосы не подпалились.

— О, — она издает тихий довольный звук и подается в мои руки.

Грудь распирает. Я могу быть тем, кто делает это для нее.

— Ты счастлива, Кэти?

Она закрывает глаза и подставляет лицо теплу огня.

— Так счастлива. Не думаю, что когда-нибудь была счастливее.

Я аккуратно доплетаю концы ее волос, надежно затягиваю резинку и молча клянусь, что буду беречь ее,всегда буду беречь.