— Господи Иисусе, — выдохнул я.

Королева Клинков рухнула на землю. По крайней мере, ее образ. Растворился, как дым, исчезнув в той же тьме, из которой появился. Девятка снова осталась одна, сжимая клинок, который уже начал исчезать из ее руки.

Ее лицо ничего не выражало.

Пустое.

Она только что убила свою мать. Даже если это была подделка, видение, проверка.

Изображение подернулось рябью и исчезло, оставив меня пялиться в пустоту.

— Она прошла испытание, — сказал Томас. — Поняла, что это ловушка. Поняла, что принимать подарки от фейри значит привязывать себя к ним.

— Она... — Я не мог подобрать слов. — С ней все в порядке? Она...

— Она теперь другая, — сказал молодой человек. — Такой выбор оставляет следы. Даже если ты знаешь, что это правильный выбор. Даже если ты знаешь, что это испытание. Она убила свою мать. Это не то, после чего можно вернуться прежним.

Мне стало дурно.

— Вы нарочно мне это показали, — сказал я. — Вы хотели, чтобы я увидел, как она это делает. Хотели, чтобы я увидел, как она мрачнеет. Почему?

— Потому что нужно понимать, с какими людьми ты путешествуешь, — сказала Элеонора. — На какие поступки они способны. Чем они готовы пожертвовать.

Она улыбнулась.

— И еще потому, что мы хотели увидеть твою реакцию. Осудишь ли ты ее за это. Поймешь ли, почему она это сделала, и будешь ли по-прежнему доверять ей, зная, на что она способна.

— Я хочу увидеть Джарвиса, — сказала я. Мой голос дрожал. — Вы показали мне испытание Девятку. Теперь покажите мне его. Что такого ужасного вы с ним сделали? Какую травму вы заставили его пережить заново?»

Трое судей переглянулись.

Затем, как ни странно, бесстрастное выражение лица молодого человека слегка изменилось.

Он выглядел… оскорбленным.

— Мы бы никогда не причинили вреда собаке, — сказал он.

— Что?

— Собаке, — повторил Томас, и в его голосе прозвучало искреннее возмущение. — Ты думаешь, мы бы причинили вред собаке? За каких чудовищ ты нас принимаешь?

— Вы только что заставили Девятку убить образ ее матери! — закричал я.

— Это другое, — сказала Элеонора. — Это когда человек принимает решения, касающиеся других людей. Фейри. Власти, сделок и последствий. Но собака? Собака невинна. Собака чиста. Мы не дикари.

Она взмахнула рукой, и в воздухе появилось еще одно изображение.

И я уставился на него.

Потому что это было просто поле.

Солнечное поле с зеленой травой, голубым небом и пушистыми белыми облаками, которые выглядели так, будто их нарисовал тот, кто за всю свою жизнь не видел ничего плохого.

А посреди поля стоял Джарвис.

Только он был не человеком.

Он был щенком.

Щенком кокер-спаниеля, месяцев пяти от роду, с огромными лапами, висячими ушами и мордочкой, при виде которой хочется умилиться, даже если ты закоренелый преступник.

И он играл.

Только... играл.

С другими щенками.

Целая стая, они толкаются, гоняются за своими хвостами и лают от радости.

Джарвис, щенок по кличке Джарвис, прыгнул на другого щенка. Они вместе покатились по траве. Встал. Опять он за своё. Казалось, он веселится от души.

— Ты шутишь, — сказал я.

— Мы не шутим, когда дело касается собак, — серьёзно ответил Томас. — Собаки священны. Твой друг десять лет провёл в ловушке между мирами, в одиночестве и страхе. Его испытание вспомнить, каково это, быть счастливым. Быть невинным. Играть без страха.

— Это… — Я не знал, что сказать. — Это даже мило.

— Конечно, мило, — сказала Элеонора. — Он хороший пёс. Все собаки хорошие. Зачем нам мучить хорошего пса?

Она произнесла это так, будто это было само собой разумеющимся. Как будто психологически мучить людей видениями, в которых они убивают своих матерей, это нормально, а вот издеваться над собакой, это уже слишком.

— Верно, — протянул я. — Тогда уточню. Вы будете вечно держать людей в заточении, решать, достойны ли мы жить или умереть, показывать нам ужасные видения, в которых наши друзья делают чудовищные ошибки, а собакам солнечные поля и время для игр.

— Разумеется, — ответил тот, что помоложе. — Мы не бесчеловечны.

Ирония этого заявления, исходящего от трех человек, которые пытались уничтожить мир и теперь навечно заточены в Волшебной стране, до него, видимо, не дошла.

Я смотрел, как Джарвис, щенок Джарвис, гоняется за своим хвостом. Не может его поймать. С прежним энтузиазмом пытается снова.

— Когда мы выберемся отсюда, он станет невыносимым, — пробормотал я. — Он годами будет рассказывать мне об этом.

— Если выберетесь отсюда, — поправила меня Элеонора. — Это зависит от того, как ты ответишь на наши вопросы.